Что касается Леонида Семеновича Гландырина, о котором пойдет речь, то всю эту премудрость он уже давно усвоил и опробовал, поскольку являлся замшелым завистником. Завидовать он начал еще когда учился в школе, завидовал всем, а не завидовал только самому себе, да еще, пожалуй, музыкантам-контрабасистам: очень уж хлопотно возиться с этаким громоздким инструментом, особенно если нужно попасть в автобус или троллейбус в «пиковые» часы.
Гландырину было без малого сорок лет, а он все еще пребывал в глубоком холостячестве. Нельзя сказать, что он не предпринимал никаких шагов к устройству семейной жизни, но каждый раз дело застревало на первом этапе — смотринах.
Именно поэтому Леонид Семенович особенно болезненно переживал удачи своих знакомых, познавших то самое счастье в личной жизни, о котором Гландырин довольно часто читал в поздравительных телеграммах, напечатанных в газетах.
Услышав, что кто-нибудь женился и доволен своей судьбой, Гландырин закладывал под язык таблетку валидола, а когда встречал счастливца, то крепко, до боли, пожимал ему руку и срывающимся, полным уныния голосом произносил: «Очень рад… рад очень».
Всем, кто обращался к нему с вопросом: «А как у вас дела насчет женитьбы?» — Гландырин отвечал всегда одинаково: «Да вроде никак — в мои годы не так легко подыскать нужный объект. У меня, знаете ли, требования очень повышенные… Меня кое-какая супруга устроить не может… Я идеалист, извините за выражение. Мне теперешние невесты в штанах вместо юбки подойти не могут».
— Во-первых, — сообщал он, — хочу, чтобы невеста была не старше меня, а лет на пяток-десяток помоложе. Чересчур грузные, склонные к ожирению тоже не годятся. Очень полная женщина к сорока годам уже свою мобильность утрачивает. Об этом я собственными глазами в журнале «Здоровье» читал. Специальность ее для меня решающего значения не имеет. Пусть будет даже инженером или бухгалтером, только бы не врачом и уж, понятно, не педагогом. Я эти профессии не хаю, но очень уж врачи и учительницы своими служебными делами всегда замотаны, а говоря короче, жена мне нужна расторопная, рукодельная, здоровая, чтобы все сама умела делать. И нрав у нее должен быть уравновешенный, веселый, жизнерадостный. Придешь с работы домой, а у нее уже все готово, все кипит, все печется, все румянится. И сама она, красивая, ловкая, накрывает на стол и поет приятным голосом.
— Вы действительно идеалист, — смеялись сослуживцы, выслушав гландыринскую «программу-минимум». — Хозяйственные и рукодельные, безусловно, еще встречаются, но чтобы обязательно красавицы, да еще поющие — такие попадаются совсем редко.
— Ну что ж, — разводил руками Гландырин, — я и сам знаю, что дело это малореальное, потому до сих пор и тяну холостяцкую лямку. Кто знает — может, и найду когда-нибудь женщину моей мечты!
О своем «идеале» Леонид Семенович рассказывал охотно и не по одному разу, и все сослуживцы, сколько их числилось в штатном и сверхштатном расписании, были в курсе дела.
Один только Перелешин Матвей Иванович, плановик из хозяйственного отдела, не знал еще о гландыринском идеале по той причине, что на работу поступил совсем недавно. Однако прошло немного времени, и учрежденческие старожилы рассказали Перелешину и о зависти Гландырина, и о том, что он до сих пор холост, и не преминули, смеясь, сообщить, какую он подыскивает себе супругу.
Леонид Семенович быстро заприметил новичка.
«Ишь какая самодовольная рожа! — подумал Гландырин, наблюдая за Перелешиным. — И ходит этак важно, вразвалочку, как после тринадцатой зарплаты. Сразу видно, счастливчик, баловень судьбы!»
Так, еще ничего не зная о новом сослуживце, Гландырин позавидовал его цвету лица и беззаботной походке.
Однажды, в поисках свободного места в служебном буфете, Перелешин увидел Гландырина. Испросив разрешение сесть рядом, Перелешин сказал:
— Очень рад познакомиться с вами лично. А то неудобно как-то… встречаемся ежедневно по нескольку раз, а лично еще не знакомы.
Гландырин гордо кивнул головой и, внимательно оглядев новичка, подумал: «Надо же, какой шикарный костюм на работе носит!.. И рубашка импортная, и усики как у артиста».
— Вы меня простите за назойливость, — распечатывая бутылку кефира, сказал Перелешин, — но по вашему лицу видно, что вы всегда чем-то огорчены. Не иначе как неприятности какие-нибудь? Верно ведь? Угадал?
Гландырин махнул рукой.
— Неприятностей у меня хватает. Это факт. Ничего не поделаешь — судьба-индейка. А вот вы, судя по всему, удачливый человек. Ни одной морщинки и седых волос не видно. Счастливчик!
Перелешин рассмеялся:
— Что верно, то верно. Я, говорят, в сорочке родился. И натура у меня такая веселая… и нервы крепкие, как у слона.
От этого признания Гландырину стало еще больше не по себе. Желая хоть чем-нибудь испортить настроение благодушному новичку, он как бы мимоходом заметил:
— Примета такая есть: если человеку чересчур весело — значит, обязательно перед бедой. От неприятностей никто не застрахован.
Но Перелешин от этого грустного пророчества отмахнулся.
