Что касается людей, которые по гландыринской классификации относились ко второй группе, то их он вообще никогда не понимал и презрительно именовал «драндулетами». Это полюбившееся ему слово, не получившее еще никакого отражения в трудах языковедов, Гландырин впервые услышал в прошлом году, находясь в больнице на предмет удаления аппендицита. Относилось оно к его соседу по палате, который удивлял Гландырина да и многих других больных тем, что, несмотря на множество тяжелых недугов, всегда старался быть в форме, следил за собою, каждое утро брился, аккуратно, по-военному заправлял постель, был со всеми вежлив и доброжелателен, а когда в палате появлялась шестидесятилетняя хирургическая сестра Зинаида Захаровна, чтобы сделать ему внутримышечную инъекцию, он приветливо улыбался и целовал ей руку.
Подобное поведение не могло остаться незамеченным. У некоторых больных, и в том числе у Гландырина, оно неизменно вызывало обидные комментарии, грубые восклицания и всякие грязные шуточки.
Больше всех возмущался лежащий рядом с Леонидом Семеновичем крупнокалиберный толстяк, бывший шофер, а ныне пенсионер-дачевладелец. Долгие годы он развозил всякие промтовары по магазинам, потом отсидел какой-то срок за участие в систематических кражах и спекуляцию, был «комиссован» по болезни и с той поры занимался натуральным хозяйством и торговал на базаре медом, петрушкой, творогом и свининой.
Галантного старика шофер просто ненавидел. Стоило только сестре выйти из палаты, как он сразу же начинал возмущаться:
— Ишь барин какой! — обращался дачевладелец к лежащему рядом Гландырину. — Над ним процедуру производят, а он за это ручку целует. Да еще окно каждый вечер требует открывать. Кислороду ему мало — воздух, видите ли, ему наш не нравится, интеллигенция окаянная. Все ему не так. Всем недоволен — драндулет проклятый!
— А что это означает — «драндулет»? — поинтересовался однажды Гландырин.
— Да выражение такое… По-нашему, по-шоферскому, драндулет — это старая машина, которую в утиль пора, а ее капремонту подвергают. Вот и люди такие есть вроде этого гражданинчика, — пояснил бывший уголовник. — У них все не так, как у людей: словечко простое, нашенское скажешь — сердятся, хулиганом обзовут, а то и в милицию сволокут. Вежливости ото всех требуют, честности, а если кто — вроде меня, скажем, — на всякую их идейность плюет и свою собственную пользу соблюдает, — так они этого человека в газетах да на собраниях продергивают. Сатиру всякую на него наводят. Одним словом, драндулет — он драндулет и есть!
С тех пор Гландырин именно так и величал бо́льшую часть сослуживцев, и в том числе инспектора отдела информации Елену Максимовну Будашевскую.
Елена Максимовна жалела Гландырина, словно не замечая его отталкивающих черт. Если многие избегали тесного общения с нелюдимым и вечно раздраженным Гландыриным, то Будашевская не только была с ним любезна и доброжелательна, но даже, резко возражая на его доводы, старалась все-таки сказать ему что-нибудь приятное, а когда надо, и посочувствовать и дать добрый совет.
Несколько раз Елена Максимовна навещала Гландырина в больнице — приносила ему апельсины и яблоки, к Первому мая выстояла длиннющую очередь в кондитерскую, чтобы прислать через знакомую больничную санитарку шоколадный торт.
В пришпиленной к коробке открытке Будашевская поздравила Леонида Семеновича от имени местной общественности с праздником и от имени той же общественности пожелала ему быстрейшего выздоровления.
Вначале Гландырин даже не хотел принимать торт, заявив, что не ждет ни от кого никаких поздравлений и что тут не иначе как произошла какая-то ошибка. Однако когда прочел письмо и подпись, то не только принял торт, но даже сразу же разрезал его на четыре равные части и, опасаясь воспользоваться больничным холодильником, во избежание порчи крема съел все без остатка в течение двух дней.
— Молодец, кореш! — похвалил сосед-дачевладелец, видя, как Гландырин уплетает оставшуюся от недавнего торта раскрошившуюся помадку. — Здорово ты с ним расправился. Без всякой посторонней помощи, как говорится, на основе полного невмешательства. Здоров же ты насчет пожрать, хотя и занимаешь интеллигентную должность.
— При чем тут должность? — вытирая руки, спросил Леонид Семенович. — Должность к делу не относится. А торт мне общественность преподнесла. Видно, местком раскошелился. Стыдно стало… Я за все годы, что работаю, первый раз болею, а другие за это время по два-три раза в больницах отлеживаются.
Только уж спустя две недели после выхода из больницы Гландырин решил хоть сквозь зубы, вроде будто бы между прочим, поблагодарить местком за апельсины, яблоки и торт.
Казначей месткома, к которому он обратился, удивленно поморщился, явно не понимая, о чем идет речь. Наконец, истолковав гландыринскую благодарность как ядовитую шпильку в здоровое тело местной профорганизации, счел нужным дать развернутое пояснение:
