Ну посуди сам, выхожу я на кухню, смотрю на четырехконфорную плиту, а все горелки заняты. И на каждой котелок. В одном щи булькают, в другом — молочный суп, в третьем — солянка, а на моей горелке чья-то хековая уха. Что же это делается, думаю. У меня с похмелья во рту пересохло, душа чаю требует, а они всякую кулинарию развели? Освободил я свою горелку, поставил чайничек, а уху разлил аккуратно по остальным кастрюлям. Пусть для разнообразия этого ассорти похлебают. А самого смех разбирает, очень уж я с самого детства к жизнерадостному юмору расположен. Другим не смешно, а я от смеха живот надрываю. Только не думай, пожалуйста, что эти ничтожные суповладельцы и кастрюлепочитатели оценили мой смелый эксперимент. Черта с два!
Наоборот, шум подняли, вой, галдеж, крик. «Когда же, кричат, вы, Евгений Сергеевич, безобразничать прекратите? Больше десяти лет мы с вами мучаемся, а вы, что ни день, все больше и больше наглеете».
И так они раскудахтались, так завозмущались, что я даже, сознаюсь, с непривычки маленько струхнул. Уж на что самый смирненький и безответный жилец нашей коммуналки Крушинов Мартын Леопольдович, так и тот словно переродился. Всю свою жизнь он в хоре басом пропел, а здесь, не иначе как от нервного потрясения, на колоратурное сопрано переключился. Взобрался на высокую табуретку, головой трясет, кулаком размахивает и всякие нехорошие, агрессивные слова выкрикивает.
— Предлагаю, — говорит, — немедленно этого психологически несовместимого негодяя связать (меня, значит) и доставить его (опять же меня) прямым маршрутом куда следует!
Ну, гляжу, дело плохо. Взбунтовалась наша квартирная общественность. Братья Курлапины уже за веревками побежали.
«Еще минута, думаю, и упакуют меня, голубчика, как белье перед отправкой в прачечную. Надо действовать, пока не поздно».
И применил я здесь, мин херц, наш с тобой излюбленный приемчик. Вышел на середину кухни, оглядел всю компанию дважды — сверху вниз и снизу вверх, — стукнул близлежащей сковородкой по близстоящему чайнику, да как гаркну на полную голосовую мощь:
— Цыц! — кричу. — Приказываю не дышать и не двигаться!
И что ты скажешь? Подействовало!.. Притихли сразу, дрожат, головы опустили, как перепуганные попугайчики на жердочках, и ни слова. Только один Крушинов руку поднял и прежним басом вежливо спрашивает:
— Разрешите, товарищ Овцов, в комнату удалиться, валерьяночки с ландышем принять?
— Давно бы так, — говорю, — и чтобы больше никаких истерик! Никаких стихийных протестов и возмущений! Понятно?
Женщины, правда, еще минут пять побушевали. А что касается мужчин, то они моментально повернули на все двести сорок пять градусов. Улыбаются, мусор с моего пиджачка сдувают, ходят вокруг меня хороводом и все в один голос:
— Простите, Женечка! Погорячились, Женечка! Больше не будем, Женечка!
А я тем временем уже окончательно успокоился. Особенно когда увидел, что мои соседи в карманах шарить начали. Это я у них, по твоему примеру, Ахиллесушка, условный рефлекс выработал: как только видят, что я не в духе, сразу же на пол-литра складываются, чтобы, значит, мирное статус-кво сохранить. Мол, в доказательство нашей к вам лояльности примите и прочее.
А больше всех юлит сам квартуполномоченный Афанасий Курлапин. Он где-то какие-то лекции читает. Ростом чуть меньше останкинской башни, в каждом кулаке по четыре лошадиные силы. Такой дядя если тихонечко стукнет, то уже сразу будь здоров и вечная тебе память…
Только я, дружище, этого атлета не боюсь. Очень уж он всяких происшествий страшится. Чуть что, сразу же у себя в комнате прячется и свет тушит. Чтобы в свидетели не попасть.
Однако, дорогой коллега, после этой общеквартирной вспышки стал я замечать какую-то перемену в моих соседях.
Чует мое сердце, Ахиллес, что готовят они мне прехитрющий подкоп и неслыханный разгром.
Стыдно сказать, но на почве охватившего меня беспокойства и душевной тревоги я даже пить бросил. Не рыдай. Временно. Не пью уже целых три дня. А во избежание соблазна, чтобы не останавливаться перед дверью питьевых филиалов, когда возвращаюсь домой с работы, то пробегаю крупной рысью все расстояние, примкнув с этой целью к группе пожилых сердечников, удирающих от инфаркта.
Вот до какой степени падения дошел я в настоящее время!
А тревога все растет и растет. И что делать, не знаю. Обменять комнату? Но кто на нее польстится? Как быть? Куда идти? Кво вадис?
Кто мне ответит на эти волнующие вопросы? Кто? Только ты, Ахилл!
Насколько я помню, на будущей неделе кончается твой срок. Оформляйся и приезжай ко мне. Хорошо бы, если бы ты подгадал на два выходных рандеву. К тому времени я перестану уподобляться стенокардистам и по случаю твоего приезда готов даже разориться на коньяк.
Жду! Страдаю! И снова жду!
Твой ошалевший до мозга костей Е в г е ш а.
Д и р е к ц и и, м е с т к о м у
