– Не понял. Рубио пригласила тебя в тюрьму, чтобы подать заявление о прекращении дела? Это не имеет смысла. Она могла бы сделать это в суде. Ей не требовалось тащить тебя в эту дыру. И Бантлинг присутствовал?
– Да. – Си-Джей начало слегка трясти.
– Еще кто-то?
– Нет.
– Только ты, Рубио и Бантлинг, запертые в камере? – Доминик наблюдал за тем, как после каждого вопроса она становится все бледнее и бледнее. Почему?
Си-Джей знала, что он за ней внимательно наблюдает, ищет ответ, и в эти минуты ответы легко читались у нее на лице. Она взяла сумку и прижала к себе.
– Доминик, пожалуйста. Это был долгий день. Бантлинг – ненормальный. Я не хочу об этом говорить.
– Си-Джей, что у него на тебя есть? Почему это дело так тебя расстраивает? В чем проблема? Ты можешь мне рассказать. Вдруг мне удастся что-то предпринять...
Боже, как бы ей хотелось, чтобы она могла с ним поговорить. Как бы хотелось, чтобы Доминик избавил ее от кошмара, может, подержал в своих объятиях и она почувствовала бы себя в безопасности, как в тот вечер, четыре недели назад. Теперь, больше чем когда-либо раньше, ей требовалось это чувство, потому что ее жизнь, казалось, выходила из-под контроля, снова выходила, как прежде.
– Нет, нет, как я и сказала, Бантлинг – ненормальный, и это все. Мне нужно домой. Поздно, а я устала.
Доминик наблюдал за Си-Джей, когда она брала портфель.
– А заявление может сработать?
– Нет. Проблем не должно возникнуть.
– Я могу посмотреть копию?
– Она у меня в кабинете, – соврала Си-Джей.
Она знала, что пресса будет смаковать все факты после того, как заявление официально подадут в суд и оно станет достоянием общественности. О ее изнасиловании начнут трубить все газеты, его станут анализировать двадцатилетние репортеры, пытающиеся сделать себе имя. А она снова, и снова, и снова будет переживать трагедию, пока публика об этом не забудет. И хотя Си-Джей знала, что это не послужит основанием для прекращения дела и ее отстранения, судье Часкелу не понравится, что она ничего не рассказала. Си-Джей также опасалась, что ее отстранит Тиглер и назначит другого государственного обвинителя, того, который не несет в зал суда багаж из намеков на нарушение профессиональной этики и личную заинтересованность в исходе дела. Си-Джей понимала, что ей следует ввести Доминика в курс дела перед тем, как заявление станет достоянием общественности, но не сегодня. Сегодня она не сможет.
– Хорошо. Давай я тебя провожу.
Доминик знал, что на Си-Джей нельзя давить, таким образом ее можно только еще сильнее оттолкнуть. Поэтому он решил сменить тему:
– Я попытаюсь дозвониться до Мэнни и спрошу, не хочет ли он поужинать. Я провел всю вторую половину дня, перебираясь из клуба в клуб на Майами-Бич, а там в эти часы не повеселишься.
Доминик запер зал заседаний и, когда они выходили из здания, помахал дежурному, который сидел в одиночестве в диспетчерской.
Они молча прошли к джипу Си-Джей, она забралась в машину. Прощание не будет сладким, как недавно.
– Спасибо, Доминик, – только и сказала она.
– Спокойной ночи, Си-Джей. Звони, если понадоблюсь. В любое время.
Она кивнула и нажала на газ.
Доминик повернулся и пошел к своей машине. Он несколько минут сидел на темной пустой стоянке и думал о том, что только что произошло, о странном поведении Си-Джей при упоминании имени Билла Бантлинга. Доминик оставил послание на автоответчике Мэнни, затем проверил собственный. Его сильно удивило постукивание по стеклу.
Это оказалась Си-Джей. Доминик опустил стекло.
– Боже! Не нужно так подкрадываться к людям. В особенности к вооруженным и на темных стоянках. С тобой все в порядке? – Он осмотрел площадку, ожидая увидеть машину Си-Джей с поднятым капотом.
– А то предложение поужинать, которое я слышала на днях, все еще остается в силе? Потому что я умираю с голоду.
Было восемь вечера, и Лурдес Рубио сидела за большим дубовым столом в пустом офисе и смотрела на диплом, полученный по окончании юридического факультета Университета Майами, и все еще раздумывала, как получилось, что день прошел настолько ужасно. Рядом с дипломом на стенах кремового цвета висели различные награды и грамоты, которых она удостоилась за годы работы.
Она помнила все слова клятвы, которую давала как адвокат перед старым судьей Фифлером, и тот ужасный пурпурный костюм с огромными плечиками, словно у защитника команды, играющей в американский футбол, который она надела на мероприятие. Это было четырнадцать лет назад. Судья Фифлер давно умер, пурпурный костюм она сожгла, а годы каким-то образом пролетели.
К большому разочарованию матери, Лурдес всегда хотела быть защитником по уголовным делам. Она мечтала защищать невиновных от попрания их прав и вторжения в их жизнь глаз. Лурдес верила во все то дерьмо, которое принимала за Евангелие на юридическом факультете. Затем она оказалась в реальном мире, в роли адвоката, и ее наивность быстро исчезла.
