Но теперь обвиняемый вполне может стать обвинителем. Прошло шесть недель с тех пор, как она в последний раз видела Бантлинга в заполненном зале суда. Тогда он попытался встать и указать на нее пальцем, опозорить перед коллегами и зрителями. Не зная этого, судья Часкел остановил его, адвокат успокоила его, и момент прошел, извержения не произошло. Он молчал шесть недель, и почти ежедневно Си-Джей раздумывала, когда зазвонит телефон, когда по почте придет новое заявление, когда на первых полосах газет появится заголовок: «Прокурор изнасилована Купидоном! Ее план мести провалился!» Сколько еще времени можно сдерживать Бантлинга? До допроса присяжных на предмет выяснения их беспристрастности и непредубежденности? Первых выступлений представителей сторон? Показаний Чавеса? Показаний Доминика? Судебного медика? Заключительных речей? Или, может, момент наступит, когда Бантлинг решит сам давать показания в свою защиту? Каждый день в зале суда будет длиться вечность, ей будет трудно держаться, в особенности когда Бантлинг станет неотрывно смотреть на нее, облизывать губы своим длинным розовым языком...
И она знала: Бантлинг ждет, что она сорвется. С красивой белозубой улыбкой он держит в руках свою тайну над разверзшейся черной пропастью, в то время как Си-Джей, обливаясь потом, пытается снова ухватиться за спасительную соломинку. В этом отношении у него над ней полная власть, и он ею наслаждается. Это игра ума, и он может вести ее даже из тюремной камеры, из-за решеток и стальных дверей.
Она должна выиграть это дело. Если она этого не сделает, то Бантлинг уйдет из зала суда свободным человеком. Может, не сразу – может, его какое-то время подержат у себя федералы, чтобы попытаться обвинить в грабежах, но доказательств, связывающих его с грабежами, не больше, чем доказательств, связывающих его с убийствами. А затем Бантлинг выйдет на свободу, и Си-Джей не будет знать, где он, пока Бантлинг не появится, например, как сосед по дому, или на эскалаторе в здании суда, или в ресторане, где она ужинает, или в закусочной, где она обедает. Как в Нью-Йорке, когда мог появиться где угодно, он снова сможет появиться здесь. Только на этот раз Си-Джей ничего не удастся сделать. Она станет кричать, кричать и кричать на оживленной улице, когда он пройдет мимо нее, или в автобусе, когда он сядет рядом с ней, или в ресторане, когда он придержит для нее дверь, и никому ничего не удастся сделать, пока Бантлинг ее не тронет. Но будет уже слишком поздно.
Серое мерцание компьютерного экрана в тускло освещенном помещении заставило ее прищуриться. Она заканчивала первый вариант вопросов, которые планировала задавать потенциальным присяжным во время процедуры отбора. Теперь Си-Джей опускала шторы, если одна оставалась работать в кабинете, чтобы защититься от внимательных глаз соседа, разместившегося на другой стороне улицы. На столе были разложены первые три варианта ее выступления в начале процесса. Они были различными. Все зависело от того, начнет вулкан извержение – выплюнет свою раскаленную лаву, или нет, удастся ли Доминику и другим сотрудникам спецподразделения найти дополнительные доказательства. Ответ был где-то рядом, Си-Джей знала это, и она не перестанет искать его, пока...
А что, если Бантлинг не убийца?
Си-Джей в это не верила, но вдруг? А если полицейские не найдут сердца или дополнительных улик, потому что их просто нет? Может, это кто-то другой? Кто-то, кто сейчас точит свой лучший нож и ждет еще одной возможности вылезти из темного переулка, пока она пытается удержать дьявола через улицу за решеткой? А если он снова нанесет удар и они об этом не узнают, поскольку больше никого не ищут? Все улики, которые они обнаружили и собрали, неизбежно и безоговорочно указывают на Бантлинга – за одним исключением.
Си-Джей осторожно повертела в руках магнитофонную кассету.
" – Служба «девятьсот одиннадцать». Что у вас случилось?
– Машина. Черный «Ягуар XJ8» последней модели. Сейчас он направляется на юг по Вашингтон-авеню, свернул с Линкольн-роуд. У него два килограмма кокаина в багажнике, он направляется в аэропорт. Он поедет по шоссе Макартура к аэропорту, если вы его вдруг не задержите на Вашингтон-авеню.
– Ваша фамилия, сэр? Откуда вы звоните?"
Гудки – повесили трубку.
Си-Джей прослушала эту пленку по крайней мере тридцать раз после того, как ей ее переписали в отделе полиции Майами-Бич. Голос звучал приглушенно, словно звонивший прикрыл микрофон куском ткани. Но он был низким и определенно мужским. Звонивший говорил спокойно, не спешил, не заикался. На заднем фоне играла тихая музыка, едва уловимо, не исключено, какая-то опера.
