Биленков закурил, потом выпил рюмку и спустя пару минут продолжил:
— Директором интерната была женщина лет сорока с повадками надзирательницы. Она и я — участковый и блюстительница порядка, мы быстро нашли общий язык. Во второй или третий мой визит она закрыла дверь кабинета и позвала меня в заднюю комнату. На ней было черное нижнее белье, помню, пахла она потрясающе — какой-то французский парфюм, уже не помню какой. И в постели была буквально неуправляемой. Мы встретились еще раз, еще… Это были незабываемые ночи. Она помогла мне собрать документы, необходимые для оформления опекунства, познакомила с подругой, с которой я заключил фиктивный брак, поскольку одинокому мужчине оформить попечительство над девочкой нереально. У меня голова пошла кругом. Я не представлял, что эта процедура отнимет столько времени и сил. Заявления, справки с места работы, выписки из домовой книги и ОВД, медсправка, справка о соответствии жилого помещения разным там нормам, куча копий, автобиография… Потом я стал ждать вынесения решения органов опеки. Я не видел оснований для отказа. Но чем больше думал об этом, тем сильнее волновался. Временами мне казалось, что совет по опеке узнал о том ночном рейде… Наконец я получил право опекуна, но встретил это известие уже выжатым, как лимон. Рука моя затряслась, когда в нее ткнулась ладошка девочки. Не пытайся понять меня. Ты ничего не знаешь об искуплении.
— Мне необязательно знать об этом. Если искупление для тебя — диагноз, то ставил его тебе уездный эскулап.
— Так… — заиграл желваками Биленков. — А ну-ка, объяснись.
— Когда ты рассказывал мне свою историю, я заметил в твоем взгляде глубокую печаль. Не скорбь, в смысле беды или несчастья, а именно печаль — неотвязную и непреодолимую. Все эти долгие годы ты жил поступком, несвойственным тебе, — смог проявить милосердие там, где любой другой, похожий на тебя, о сострадании и не подумал бы. Ты выбрал свой крест, и я уверен, что ни разу не пожалел о тяжелой ноше. Поступок, на который ты решился, отчасти отбелил тебя, смыл с тебя кровь. Ты оберегал не Юонг, ты трепетал над своим драгоценным поступком, над своим деянием. И это только одна сторона вопроса.
— Есть и вторая?
— Есть. И она не отличается благородной красотой. Ты увидел в Юонг Ким взрослую женщину, так?
— Ну, так.
— Если бы ты думал о ней, как о ребенке, ты бы удочерил ее. А так ты растил ее и натурально выкармливал, пока она не созрела до того самого соблазнительного возраста. Ты потер руки: «Пора!» — и затащил ее в постель.
— Ах, ты!..
Журналист не дал Биллу возможности выстрелить. Опередив его на мгновение, он выкрутил ему руку, другой рукой нажимая на травмированную грудь, — видел и смотрел, как мутнеют от боли глаза его противника… Наконец он отпустил его.
— У тебя своя правда, у меня своя, — тяжело дыша, проговорил Биленков.
— Правда одна, а точки зрения на нее разные. Не хочешь поблагодарить меня еще раз?
Биленков ушел, хлопнув дверью. Когда затихли его шаги на лестнице, Маевский вынул из нижнего ящика стола диктофон и остановил запись. В этот раз в его распоряжении было современное записывающее устройство, встроенная память которого рассчитана на восемь часов записи. Функция голосовой активации была задействована — то есть запись прерывалась во время пауз. Что ж, подумал Маевский, Жердеву будет проще и быстрее ознакомиться с продолжительным разговором. Он пожалел лишь о том, что это чуткое устройство, впитавшее каждое слово беседы, было неспособно уловить чувства.
Затем он снял трубку телефона и набрал номер Жердева:
— Дмитрий Михайлович, здравствуйте! От меня только что ушел Биленков.
— Правда? — В голосе босса прозвучало удивление. — И чего он хотел?
— Прежде всего поблагодарить меня. Мне трудно объяснить это на словах, тем более на пальцах — вы их не увидите. Может, общее впечатление от беседы у вас сложится, когда вы прослушаете запись?
— Конечно. Завтра. В восемь тридцать.
Жердев поблагодарил Маевского — сухо и, насколько мог судить сам Маевский, с некоторой опаской.
Через двадцать минут Андрей, побрившись, вышел из дому, поймал такси. Еще через сорок минут стоял перед дверью Биленкова и нажимал на кнопку звонка.
Виктор и Юонг переглянулись. Он оторвался от трансляции конкура из Франции, Юонг посмотрела на него поверх книги. Если бы через окно в дом влетела ручная граната, они бы удивились меньше.
— Кто там? — спросила Ким.
— Не знаю, — пожал плечами Виктор. — Ты кого-нибудь ждешь?
— Я?.. Нет. А ты?
— Я тоже.
— Странно… Кто бы это мог быть?
— Может, узнаем, когда откроем?
— Пойдем вдвоем?
— Пожалуй.
Юонг Ким вооружилась пистолетом, дослав патрон в ствол, но пока не сняла его с предохранителя. Биленков повторил ее действия, и они подошли к двери.
— Кто? — спросил Виктор, вставая сбоку, чтобы не получить возможную пулю, и закрывая глазок рукой.
— Это Андрей Маевский.
На сердце у Биленкова отлегло.
— Ты один, Андрей, без Петра и Павла? — нервно пошутил он, открывая дверь.
— Здравствуй, Юонг! — поприветствовал гость кореянку.
— Здравствуй, — ответила она, тряхнув головой и убирая пистолет.
