Басаев приехал на похороны друга Илияса, когда остальные командиры уже собрались у могилы. Она была вырыта под деревьями, посреди тихого дворика, отделенного невысокой каменной изгородью. Ее заслоняли фасады старых домов, к ней не долетали снаряды русских гаубиц, и не надо было бояться снайперов. На городских кладбищах в окрестностях Грозного стояли русские батареи, погибших бойцов хоронили в глубине кварталов, вырывая могилы во дворах и на детских площадках.
Два джипа направили к могиле слепящие прожектора. Под деревьями, у изгороди, на грудах сырой земли стояла охрана – автоматчики в кожанках, гранатометчики с трубами, перепоясанные пулеметными лентами стрелки, держа у животов пулеметы с откинутыми сошками. Командиры, прибывшие почтить товарища, стояли у могилы без оружия, в мятых полевых одеждах, в которых скопилась кирпичная и известковая пыль. Они покинули на краткое время позиции, из их нагрудных карманов торчали портативные рации, которые они отключили, чтобы позывные не мешали богослужению. У края продолговатой, освещенной лучами могилы стоял топчан, застеленный красным шерстяным ковром, спускавшимся до земли. На ковре, вытянув руки вдоль камуфлированной тужурки, раздвинув носки грубых башмаков, лежал убитый. Его лоб опоясывала зеленая перевязь, горбатый нос блестел, выпуклые твердые веки выступали из темных провалов, борода была всклокочена, в ней виднелись узкие губы, стиснутые внешним чужим усилием, удерживающим в глубине предсмертный крик боли. Тут же стоял невысокий, плохо выбритый оператор в малиновом берете, в джинсах. Держал на плече телекамеру, осторожно водил ею по могиле, покойнику, лицам полевых командиров, по хромированным радиаторам джипов. Когда подошел Басаев, камера поднялась ему навстречу, и острый лучик лампы неприятно кольнул глаза.
Басаев подошел к командирам. С каждым обнимался, прижимаясь щекой к щеке. Встал среди них на темной могильной земле. Едва заметно кивнул. Кивок его тотчас заметил мулла, молодой, с блестящей смоляной бородой, в кожаной скомканной куртке, истертой о камни развалин, с седой бороздой на плече. Он оставил боевую позицию, сменил шерстяную шапочку на пышную белую чалму. Проводив покойника в рай, спрячет чалму, повесит на плечо автомат, и его отвезут в подвал, где поредевшая за день группа готовится к отражению штурма.
Мулла раскрыл Коран, держа его на белом куске материи, над головой мертвеца, подставляя книгу в лучи прожектора. Басаев видел зеленоватые страницы с буквицами, испещренные арабской вязью, напоминавшей нотную грамоту. Знаки текли, изображая таинственную, сложенную в древности мелодию, под которую совершалась жизнь человечества. Рождались и падали царства, начинались восстания и войны, возникали и исчезали народы. Бесплотная душа являлась в мир из лазури, облекалась в плоть, существовала краткое время среди свадеб, пиров, погребений и утекала обратно в лазурь, оставляя на земле горстку костного праха.
Голос муллы, дрожащий, высокий, превративший в песнопение первую строку, напоминавшую колючее сухое соцветие, возглашал хвалу Всемилостивому и Милосердному Аллаху. Казалось, над могилой вспорхнула черная сильная птица, трепетала блистающими крыльями над мертвым горбоносым лицом. Басаеву почудилось, что закрытые веки покойника дрогнули от этого страстного возгласа, словно под ними ожили и провернулись глаза.
Басаев не понимал арабской речи, похожей на звучание струнного инструмента. Но столько раз слышал эту погребальную суру, что знал ее смысл, величаво текущий по зеленым страницам. О добре, о вечной благостной жизни, о людской гордыне и немощи, о земных прегрешениях, о Судном карающем дне, о праведниках, нашедших себе утешение в вечном райском блаженстве, о всемогуществе Вышнего, чье знание необъятно и мастерство не имеет границ.
