Дорога, которой его поведут, была выстлана узорным ковром из лепестковых противопехотных мин, что он сам уложил. И он должен ступить на этот ковер. Должен встать под огонь крупнокалиберных пулеметов, которые сам наводил. В этом была загадочная справедливость, жестокая, не поддающаяся разумению правда, которая не входила в расчеты, не укладывалась в планирование, но была вменена Творцом, задумавшим мир как равновесие смертей и жизней. Он чувствовал жуткую справедливость закона, по которому погиб его сын, за что он, Пушков, должен убить Басаева, и при этом погибнуть, обеспечив успех операции, связанной с истреблением множества жизней.
Он стоял, чувствуя страшное напряжение духовных и телесных сил, стараясь не выдать врагу внутреннего борения. Чувствовал, как бежит по лбу щекочущая капелька пота.
Басаев рассматривал русского предателя, кривя в бороде губы, стараясь углядеть в лице сапера признаки вероломства. Брал его в опасный поход, желая его жизнью заслонить свою от возможных угроз, сделать его жизнь залогом своей безопасности.
Пушков исподлобья смотрел на Басаева, принимая от него смерть, утягивая за собой в эту смерть и его самого. Всем холодом воли и разума, жаркой, невидимой миру ненавистью, неутешным горем, превосходством русского, утомленного войной офицера, презрением к звериной, рыскающей, неутолимой природе свирепого горца, Пушков губил его, побеждал. Спокойно выдерживал взгляд пылающих фиолетовых глаз. Безмолвно выговаривал: «Убью тебя».
Во второй половине ночи, когда наблюдателей морит сон и все реже, все сонливей взлетают над передовой малиновые сигнальные ракеты, умолкают скоротечные стычки напоровшихся друг на друга разведчиков, прекращается тревожащий огонь батарей и звезды, не затуманенные дымом пожаров, драгоцветно, словно роса, переливаются в синем небе, начался исход чеченцев из Грозного. Прятали в развалинах минометы, зарывали в мерзлую землю взрывчатку, патроны, ящики с автоматами, надеясь вернуться снова, извлечь на свет божий готовое к бою оружие. Минировали блиндажи и подвалы, на грузовиках, на легковушках, в пешем строю покидали позиции, стягивались к окраине, к мертвым коробам сгоревшего микрорайона, откуда намечался поход.
Пленные, извлеченные из подземных нор, те, что могли идти, тянули санки, впрягаясь в ременные постромки. Везли накрытые брезентом минометные трубы, обернутые холстами мины, тяжелые, снятые с боевых машин пулеметы. В подвалах слышались негромкие пистолетные выстрелы – добивали немощных пленных, тех, кто не смог подняться. Охранники ставили на салазки металлические ящики с замками, в которых хранилась казна, расфасованные, в целлофане, пакеты с героином, штабные архивы со списками личного состава подразделений, с именами агентов, внедренных в русское войско, в московские министерства и телеканалы, финансовые документы турецких и арабских центров, поставлявших вооружение и наемников. Отдельный ларец, содержавший свидетельства дружеских и деловых отношений с высшими лицами русской власти, расписки, договоры, записи телефонных разговоров, сунул себе на грудь, под меховую куртку, личный охранник Басаева одноглазый Махмуд.
Отряды боевой группировки чеченцев стягивались в микрорайон, накапливаясь в черной непроглядной тени развалин, над которыми сверкали созвездия. Грузовики, легковушки, дорогие мощные джипы останавливались во дворах, среди детских песочниц, грибков и лесенок.
– Сжечь! – приказал Басаев, выходя из джипа, покидая его бархатный благоухающий салон с нежно-зеленым свечением циферблата.
Вскрывали баки. Топливо лилось под днища. Кидали зажженные спички. Машину охватывало шумное пышущее пламя. Сочно, черно-красным огнем, горела резина, обивка салонов. Следовали один за другим гулкие взрывы. Машины дергались, подскакивали, светились насквозь раскаленным железом. Фасады домов освещало бушующее зарево. Издалека оглядывался на него уходящий арьергард. Цокали языками, сокрушенно качали бородатыми головами.
