Жилые кварталы кончились. Они вышли на железнодорожную насыпь, которая подняла их ввысь, к звездам, оторвав от замусоренных, разрушенных строений. Шагали по железной колее, над откосом, стараясь ступать на шпалы. Пушков чувствовал запах мороженой стали, смотрел в разноцветную высь. И вдруг испытал смертную тоску, невыносимую слабость, от которой подкосились колени, и он вяло перебирал ватными ногами. Смерть приближалась, но он был к ней не готов. Каждая клеточка его была переполнена жизнью, тело было вместилищем горячего дыхания, ровного, сильного биения сердца, острых переживаний и чувств. С этим он бы мог прожить долгие годы, пытливым усилием разума, страстной молитвой добиваясь ответа, зачем пришел в этот мир. Кто Тот, что привел его в земную жизнь для страданий и радостей?
Можно кинуться вниз, под насыпь, кубарем, подымая лавину снега, скатиться в низину и опрометью, петляя, уклоняясь от вспышек, от хрустящих по насту очередей, умчаться во тьму. Раствориться в ветреной морозной ночи, недоступной врагам, открытой только звездам небесным.
Или встать, обогнав колонну, раскрыть руки крестом, запрещая им двигаться. Сказать о подстерегающей опасности, остановить бойню, когда тысячи молодых и здоровых мужчин будут растерзаны взрывами, пробиты стальными сердечниками.
Можно воздеть лицо ввысь и найти особые слова, обращенные к драгоценному небу, к живой мерцающей красоте. К Тому, что смотрит из небес, как тогда, в старинной крестьянской кузне, храня его, посылая свою красоту и любовь. Найти такое заветное слово, что все обретет иное значение и смысл. Станет ненужным убивать, умирать. Все они, идущие в обреченной колонне, остановятся, очнутся, испросят друг у друга прощения, разойдутся по домам.
Он шел, ожидая чуда. Но чуда не было. Вспыхивали и гасли созвездия, туманились миры и галактики. Его сын лежал в морге на заиндевелых нарах. Таились в снегу лепестковые мины. Мелькала впереди меховая шапка Басаева, который должен быть убит.
– Арби, я – Первый!.. Впереди чисто?.. – Басаев связывался с разведкой, ушедшей вперед.
– Первый, я – Арби!.. У меня все чисто!.. – был ответ.
Басаев сделал неверный шаг, споткнулся о шпалу и едва не упал, выронив рацию. Одноглазый Махмуд метнулся в сторону, углядел в снегу маленький черный прибор. Гибко нагнулся, сдувая жарким собачьим дыханием снег с рации. Протянул ее командиру.
Это была плохая примета. Басаев шел, испытывая дурное предчувствие. Война приучила его верить в приметы. Посылала ему навстречу множество явных и неявных знамений. Предупреждала о своих намерениях, прежде чем послать разящую пулеметную очередь, или взорвать его машину, или истребить из засады лучшую часть отряда. Война вела с ним честную игру, окружая его бесчисленными иероглифами, возвещавшими об исходе боев, о числе потерь, о поведении противника. Он знал и любил войну, как земледелец любит весеннюю пахоту и осенний сбор урожая. Подобно земледельцу, читавшему по закатам, лунным кольцам, полетам птиц неписаную книгу природы, он по крохотным, неприметным иероглифам читал развернутую перед ним книгу войны, вписывая в нее свои победы и подвиги.
Он шагал, чувствуя ушиб колена, успокаивая себя тем, что споткнулся не на левую, а на правую ногу, и неприятности, которые его ожидают, не будут роковыми. Оглянулся, отыскивая в сомкнутых рядах русского сапера, – голова русского колыхалась, заслоняемая могучими плечами Махмуда, который преданно и зорко мерцал своим единственным, всевидящим оком. Тревога не проходила, и возникло внезапное чувство, что он обманут. Его поставили на эту колею, с которой не дают сойти, прочертили его путь по бумажной карте, и он как заколдованный ведет за собой свою армию, не зная куда. Армия, доверяясь ему, послушно и преданно ступает за ним след в след, и он ее ведет на гибель. Эта мысль, как взрыв, поразила его. Он был готов остановиться, подозвать к себе других командиров, поделиться своим звериным предчувствием. Развернуть колонну и, путая маршрут, направить ее иным путем. Или возвратиться в город, в насиженные места, в неостывшие подвалы, к неразрушенным пулеметным гнездам и снайперским ячейкам. Там, в родном городе, дать последнее, страшное сражение врагу, утягивая его в преисподнюю.
Он шагал в смятении, глядя на темное знамя, вокруг которого роились звезды, и в их разноцветных волнах нырял остромордый, с поднятыми ушами волк. Успокаивал себя суеверной мыслью: хитрец, предусмотрительный стратег, многоопытный колдун и провидец, он взял с собой в поход русскую любовницу Верку, заслоняясь ею, как живой защитой, от русского врага, русского Бога, русской пули и мины. Русский Бог, ищущий его, Басаева, смерти, не посмеет унести в эту смерть русскую женщину, чьи розовые соски, синие очи, золотое солнышко лобка он так любит целовать. Он взял ее в поход как спасительный талисман, как амулет из пули, ударившей в стену у его виска, как агатовые четки, привезенные из Мекки.
Басаев еще раз оглянулся, отыскивая в рядах Верку. Углядел ее пуховый платок, угадал в темноте ее любящий взгляд.
