— Заткнись! — Мартин выпрямился, подняв ствол в вытянутой руке. — Чувствуешь уже тошноту, головокружение, сухость во рту? Это признаки средней кровопотери. Продырявлю вторую ногу, и скорая тебя уже не спасет. Так что завали пасть и послушай правила игры. — Он обошел вокруг стола и встал на прежнее место — напротив отца и между мной и Ноа. — Итак. — Мартин наклонился, в полной тишине вытащил из столешницы нож и положил его плашмя. — Сыграем в
— Он спятил! — Эрик часто задышал, переводя помутневший взгляд с меня на Ноа и обратно. — Наверняка чем-то накачался и с катушек съехал. Нарик греба…
На этот раз выстрел показался не таким оглушительным — или я просто успела подготовиться, заметив, что Спирит перехватил пистолет второй рукой. Рев Планицера-старшего напугал меня больше. Эрик схватился за плечо с перекошенным лицом. Кровь сильнее заструилась на пол.
— Я же предупреждал, — спокойно сказал Мартин. — Не волнуйся, папа. Эта рана поверхностная. Просто небольшое предупреждение. И напоминание. Сосредоточься лучше на ноге.
— Мразь, — прохрипел Эрик, скрипнув зубами, но руку на колено передвинул.
— Хочешь еще? — Старший сын прищурил глаз, готовясь к выстрелу.
Отец смолчал. Губы у него тряслись, посеревшее лицо кривилось от боли.
— Отлично. Думаю, основное правило все усвоили. — Мартин отодвинул свободный стул и уселся на него, положив руку со стволом на стол. — Начнем?
— Подожди! — вырвалось у меня прежде, чем успела прикусить язык. — А на что мы играем?
Спирит перевел на меня холодный взгляд темных глаз. Из-за изуродованного века он казался немного усталым, даже сонным.
— Хм, действительно, на что? — Его губы медленно расползлись в стороны, обнажая белоснежные резцы. — Как насчет его жизни? — Он повел подбородком в сторону инвалидной коляски, даже не глядя на отца.
Эрик вскинул голову, прожигая Мартина полным ненависти взглядом, но с губ не сорвалось ни звука — он выучил урок.
— Что ж, не будем терять время. — Мартин наклонился вперед и крутанул нож, как бутылочку.
Гладкое лезвие засверкало, отражая свет лампы. Рукоять, побрякивая, скользила по древесине стола. И вот вращение замедлилось. Острие миновало Спирита и остановилось, немного не дойдя до меня. Сердце в груди пропустило удар, будто в него уже вонзился нож, а потом бешено заколотилось.
— Ну что, Ручеек, — усмехнулся Мартин, откидываясь на спинку стула. — Готова?
Все повторялось. Я будто сидел посреди гребаного дежавю. Не хватало только синих цветов на столе. И призрака мамы в сарафане и шляпе.
Мартин сказал мне кое-что. Три слова, давшие мне надежду. Но мог ли я верить им? Я не видел его тринадцать лет. За эти годы заботливый и чуткий старший брат стал совсем другим: циничным, жестоким, бесчувственным. И хотя все предупреждали меня, все твердили, что он уже совсем не тот парнишка, который снимал меня с дерева, когда я боялся оттуда слезать, и лепил подорожник на мои сбитые коленки, — я не верил. Думал, его оговаривают. Думал, что знаю брата лучше.
И вот он сидит передо мной — и держит на мушке истекающего кровью отца. Мартин пугающе похож на меня. Особенно это заметно теперь, когда я состриг крашеные волосы. Только его черты тверже, скулы резче выражены и глаза темнее — поперек одного века проходит тот же шрам, что рассек левую бровь. Кто бы его так ни разукрасил, это точно случилось уже после нашей разлуки — я бы такое запомнил.
— Готова? — спрашивает брат Машу, которой выпало начать безумную игру.
— Ага. Валяй. — Она откидывается на спинку стула, копируя позу Мартина.
Если бы я не знал ее так хорошо, то подумал бы, ей все пофиг. Или что она заодно с Мартином, который зовет ее странным прозвищем Ручеек. Но Маша так же растеряна и напугана, как и я. Только, в отличие от меня, очень хорошо это скрывает.
— Вопрос. — Брат медлит, и я вижу напряжение на лице отца, лоснящемся от выступившего пота. — Откуда ты его знаешь? — кивает он на меня.
Отец заметно расслабляется: наверное, считает вопрос ерундовым.
— Ноа меня своей тачкой сбил, — фыркает Маша. — Так и познакомились.
Она рассказывает о том вечере в Ольборге, когда заскочила ко мне в машину, отлупила украденными штанами и заставила отвезти к бассейну. О потерянном студенческом билете. О нашей сделке в кафе.
Я слушаю и едва узнаю себя в том наивном, застенчивом пареньке-островитянине, который впервые выбрался в большой мир. Кажется, за это время я, как гусеница, сменил уже несколько оболочек, и последняя наросла толстой и грубой, чтобы защитить нежный внутренний мир, который я когда-то показал Маше и который, как я теперь понимаю, ей понравился.