— Сынок, все было совсем не так. Ты же видел своего дядю. Он с самого детства был… особенным. Я на два года старше, но всегда боялся его. Он профессионально манипулирует людьми, угрозами или лаской заставляя их делать то, что он хочет. И всегда получает это. Так было и с твоей мамой. А потом и с твоими сестрой и братом. Прости, сынок, я не смог ничего сделать. Не смог остановить его. — На глазах отца снова блеснули слезы, из горла вырвался глухой, сдавленный звук.
Я невольно потянулся вперед, чтобы коснуться его лежащей на столе руки, но Маша придержала меня за плечо.
— Может, хватит сказки рассказывать? — холодно процедила она. — Очень удобно сваливать вину на сообщника, которого сейчас здесь нет. Делать из него козла отпущения. Думаешь, мы твоим крокодильим слезам поверим?.. Давай, Ноа, — повернулась она ко мне. — Говори, зачем пришел, и валим отсюда.
Я опомнился, чувствуя, что совершенно сбит с толку. Разговор пошел не по плану. Ведь я собрался сказать… Но прежде чем я вспомнил заранее заготовленные слова, отец поймал мой растерянный взгляд.
— Ноа, мальчик мой, я ведь всегда любил тебя. И пальцем тебя не тронул. Если ты сам не помнишь, то там, — он кивнул на папку с документами, — это должно быть. Помнишь, я подарил тебе плюшевого мишку? Тебе было, наверное, года два, и ты мечтал о такой игрушке — на нее еще можно было записывать музыку или голос. Ты потом с этим медведем не расставался, даже спал с ним. Я записал на него несколько слов для тебя. Мишка пропал вместе с тобой и Матильдой. Его нигде не могли найти. Наверное, ты взял его с собой? — Отец смотрел мне прямо в глаза, а в ушах звучал хриплый, искаженный воздействием высокой температуры, а оттого кажущийся нечеловеческим низкий голос: «Нхо-о-а-а!» — Помнишь его, сынок? Помнишь, как его звали?
Я часто заморгал. Комната закружилась цветной каруселью, все быстрее и быстрее, смазываясь на углах. Только отец и я остались неподвижными в эпицентре закручивающейся воронкой реальности. Только его немигающие гипнотические глаза, имеющие надо мной абсолютную власть, и тихий голос, нашептывающий в ухо перед сном: «Ноа, будь хорошим мальчиком. Папочка любит тебя. Сладких снов».
— Его звали Ворчун, — пробормотал я.
— Верно, Ворчун, — улыбнулся довольно отец. — Из «Мишек Гамми». Вы тогда с братом все серии пересмотрели.
Но я думал не о мультике с веселыми медведями, а о расплавившихся глазах Ворчуна и слипшейся на морде шерсти. Когда я вытащил игрушку из устроенного мамой костра, то решил, что мишка пострадал там. Теперь я знал: это не так. Его изуродовали гораздо раньше. И я даже вспомнил кто. И почему.
Отец действительно не издевался надо мной физически, как над братом. Он делал это по-другому. Мог довести до истерики, не прикоснувшись и пальцем. Например, отбирая или мучая любимую игрушку, к которой я был очень привязан. Это было наказанием за непослушание. Ворчун получал шрамы вместо меня, а я страдал и корчился от боли вместе с ним — и вместо него. Несчастный обгорелый мишка был слепком моей души, обожженной любовью отца.
— Маша, идем! — Я решительно отодвинул стул и встал, оборвав Эрика посреди фразы.
— Давно пора, — облегченно согласилась Мария и потянулась к папке на столе.
— Не надо. Оставь ему, — бросил я.
Вытащил из рюкзака отцовский подарок и швырнул на стол перед ним. Кожаный чехол с ножом глухо стукнул о дерево.
— Мне от тебя ничего не надо.
— Ноа, подожди! — Отец бросил нож себе на колени, откатился назад и двинулся к нам вокруг стола. — Мы еще не договорили.
— Ты уже все сказал. — Я схватил Машу за руку и потащил в коридор. — И тогда, и сейчас. Больше нам разговаривать не о чем.
— Я не понимаю. — Удивление и обида в голосе отца звучали так искренне, что номинацию на «Оскар» он точно заслужил. За лучшую роль злодея. — Как ты так можешь? Я инвалидом из-за тебя стал, а ты ноги об меня вытираешь. Весь в мать.
Он еще что-то говорил, но я запретил себе слушать. Сорвал куртку с крючка, сунул ноги в кроссовки и распахнул дверь.
Ночь уставилась на меня круглым немигающим глазом. Черной дырой, которая запросто могла поглотить мою жизнь, а потом забрать и Машину. Замерев, я сначала не видел ничего, кроме дула наставленного на меня пистолета. Не слышал ничего, кроме громких толчков крови в ушах. Только потом различил полоску светлой кожи под глубоко надвинутым капюшоном и темные глаза, взявшие меня на мушку. Услышал шум ветра в древесных кронах и шорох опавших листьев, которые он перегонял через порог.
— Назад! — донесся из-под капюшона бесстрастный глухой голос. — Все. Обратно в дом. Живо!
Я почувствовал, как Машины горячие пальцы сплелись с ледяными моими, и попятился, закрывая ее собой.
Шаг, еще шаг.
В полном молчании незнакомец вошел в прихожую, не опуская пистолета, и свободной рукой запер за собой дверь.
— Вы кто такой? — раздался за спиной напряженный и непривычно неуверенный голос отца. — Что вам нужно?
Либо он был прирожденным актером, либо происходящее действительно стало для него полной неожиданностью.