Он медленно опустился на стул, переведя обреченный взгляд с гипнотически блестящего лезвия на брата. Внезапно я догадалась, о чем Мартин собирается его спросить. Я знала это совершенно точно. Не была только уверена, что ответит Ноа, когда брат спросит: «Как думаешь, отец заслуживает смерти?
Мы с Мартином смотрим друг на друга. Как когда-то давно, в детстве, нам не нужны слова. Мы читаем все по глазам, по складкам у губ, по морщинкам на лбу. Все уже решено. Время на нашей стороне, но оно истекает.
— Мама когда-нибудь упоминала обо мне? — прервав молчание, спрашивает брат.
Что я выберу: смертельную правду или ложь во спасение?
Хамелеон в инвалидном кресле уже мертв, а Мартин — жив. Я только что обрел его снова и не хочу потерять. Поэтому говорю:
— Она скрывала, что у меня есть брат и сестра, а потому никогда не говорила о вас. Но она хранила фото с моих крестин, на котором есть ты и Лаура. И еще наши детские вещи. Наверное, были и другие фотографии, но она сожгла все перед смертью — пока меня не было дома. Я нашел на кострище обгоревшую розовую пинетку и плюшевого медведя. Его отец мне когда-то подарил. Пинетка наверняка принадлежала Лауре. Но в костре было кое-что еще.
Лицо Мартина — открытая рана. И надежда. И жажда любви. И я даю ему напиться, потому что наверняка так оно и было. Просто я слишком плохо искал.
— Круглый камушек с дыркой посередине. Куриный бог.
Мой брат улыбается. Улыбается так, как умеет только он, когда улыбка касается его глаз.
А потом поднимает руку с часами.
— Вам пора. Идите по дороге к городу и считайте до ста. Как досчитаете — звоните в службу спасения.
— Ну слава богу! — вырывается у хамелеона в инвалидном кресле.
— Надо наложить ему жгут! — вскакивает со стула Маша. — Иначе может быть слишком поздно!
Мартин кивает. Вытаскивает из джинсов ремень и швыряет Эрику. Маша делает шаг в сторону раненого, но мой брат ее останавливает:
— Он сам справится. Уходите. Быстрее!
Обхожу вокруг стола и хватаю Машу за руку. Тащу ее в коридор. Она оглядывается, но не сопротивляется. Последнее, что я вижу уже со двора, через освещенное окно гостиной, — отца, возящегося с ремнем, и брата, поднявшего пистолет.
Я дергаю Машу за руку, и мы, спотыкаясь, бежим в ночь.
Лес шумел вокруг нас — мрачный, встревоженный, оголенный и истерзанный морским ветром с побережья. На душе у нас было так же темно, бесприютно и жутко. Мы неслись вперед, как сорванные бурей листья — спотыкались, падали, поднимались, цепляясь друг за друга, нащупывали путь во мгле, не чувствуя холода в распахнутых куртках. Я забыл надеть кроссовки и сбил ноги в кровь о мелкие камни, но заметил это только потом. Даже о фонаре в рюкзаке, который машинально прихватил с собой, вспомнил, только когда свет в окнах отцовского дома окончательно скрылся за деревьями.
Я остановился на миг, чтобы достать фонарик, и в меня тут же вцепилась Маша.
— Телефон!
Я был так сосредоточен на поисках источника света, что не понял, чего она от меня хочет. Казалось, сознание сузилось до крохотной яркой точки в темноте, которая может вместить только одну мысль за раз.
— Блин, мобильник, Медведь! — Маша принялась обшаривать мою куртку. — Где он?!
Теперь до меня дошло, и я перехватил ее руку на пути к нужному карману.
— Еще рано! — крикнул я, глотнув солоноватого на вкус ветра. — Мартин сказал считать до ста!
— Да пошел он! — Мария попыталась вырваться, но я не пускал. — Ты вот считал, когда мы побежали? И я не считала. Значит, уже можно! — Она дергала руку, пытаясь нащупать мобильник второй, свободной.
— Нет! — Почему-то мне казалось, что с тех пор, как мы выскочили из дома, прошло всего секунд десять, не больше. — Надо подождать.
Маша рванула меня за рюкзак. Я потерял равновесие, выпустил ее руку, и она выцепила из кармана мой старенький мобильник.
Я сдался: не драться же теперь с ней? Нашарил фонарь в рюкзаке и посветил на дорогу. Голубоватый луч побежал по грунтовке, мазнул по машущим ветками кустам, по черному частоколу стволов. Поворот. Значит, скоро уже и дорога в Свенструп. Та, где ходит автобус.
До меня донеслись приглушенные ругательства Маши:
— Да чё за агрегат-то такой антикварный! Я их слышу, а они меня нет. Хелло?! Эй, хелло? — Слабо подсвеченный зеленым экран мобильника светлячком заплясал в темноте.
— Трясти его не поможет, — заметил я, но тут меня отвлек совсем другой свет.
Синий. Пронзительный. Мигающий. Просовывающий длинные мертвые пальцы между стволами, пытаясь дотянуться до нас.
За светом последовал звук. Наверное, этот истошный вой уже давно доносился сюда, в лес, но сливался со стонами ветра и скрипом ветвей.
«Полицейские колокола и церковные сирены…» — неуместно завертелась в голове строчка из песни «Нэфью» [69].
— Панцири! — заорала Маша. — Блин, откуда?! Это точно не я!
— Бежим! — Я схватил ее за руку и потащил прочь от дороги.
Выстрел заставил меня пригнуться и присесть. Маша, взвизгнув, наскочила сзади. Фонарь, выбитый из руки, полетел в кусты. Я рухнул на обочину, мордой в песок. Маша повалилась сверху, поливая меня матом.