Мы сидели в сквере неподалеку от «Макдоналдса», у самого фьорда. Я сложился почти пополам, баюкая живот обеими руками. Маша курила странную толстую такую, коричневую сигарету. От ее терпкой вони меня мутило, но попросить ее затушить у меня не хватало ни сил, ни совести. Все-таки человек меня буквально на себе до скамейки дотащил. И даже не сказал ни разу: «Я же тебе говорила!»
— Это ведь не обычная сигарета, да? — выдавил я все-таки, покосившись на короткую сижку, которую Маша прятала в согнутой ковшиком ладони.
— Какой догадливый, — усмехнулась она и прибавила приказным тоном: — Эй, что я сказала? Сядь прямо.
— Да зачем? — прокряхтел я, настигнутый очередным спазмом.
— Надо.
Меня чуть отпустило. Я перевел дыхание и сел прямее, по-прежнему держась за живот.
— Хороший мальчик, — улыбнулась Маша почти ласково. — Теперь закрой глазки и открой рот.
Я уже собирался снова спросить: «Зачем?» — но передумал. Неужели я девчонки боюсь? Да еще девчонки, которая младше меня и может поместиться в багажник, не сгибая ног? Я зажмурился от стыда. Да что я за извращенец такой? Сижу рядом с Машей и представляю ее в своем багажнике, даже в своем спальнике…
От неожиданного прикосновения к подбородку я вздрогнул.
— Не дергайся, — мягко сказала она, осторожно оттягивая мою челюсть книзу. — Сейчас тебе станет хорошо.
А потом она меня поцеловала. То есть я раньше думал, что целуются с закрытым ртом. А Маша накрыла мои открытые губы своими — всего на мгновение наверное, но я будто растворился в нем, завис в оранжевом пузыре вне времени и пространства.
Пузырь резко лопнул, заполнив рот сухим смолистым дымом с привкусом цитруса. Инстинктивно я вытаращил глаза и попытался выкашлять дым, но Маша ловко зажала мне рот. Дыхательные пути царапнуло, будто туда сунули туалетный ершик, но дым уже оказался в легких и пошел обратно носом.
Внезапно меня отпустили, и я зашелся в кашле, фыркая и плюясь. Даже про больной живот забыл.
— Ты что, не курил никогда? — посмеиваясь, спросила моя мучительница.
— Кху, кхе… Кх-нет! И не собирался! — удалось наконец выдавить мне. Я зло уставился на Машу слезящимися глазами. — Особенно такую дрянь!
Маша засмеялась, откинув голову назад, а потом посмотрела на меня с озорными искорками в глазах.
— Эта дрянь, — она продемонстрировала мне ладонь с прячущейся в ней сигаретой, — отлично расслабляет и обезболивает. Так что я тут, считай, лечу тебя за свой счет.
Я прислушался к ощущениям в животе.
— Что-то твое лечение не очень действует. И вообще, никто не просил…
— Так мы еще только начали, — улыбнулась Маша как-то хищно.
Я хотел запротестовать, но тут вспомнил, каким образом мерзкий дым попал мне в рот, и торопливо зажмурился.
— На этот раз закрывать глаза не обязательно, — промурлыкала Маша.
Я увидел, как она затягивается, а потом ее синие глазищи оказались прямо напротив моих. Через них плыли облака, как-то наискосок, и летели чайки. На этот раз мои губы раскрылись сами собой, и я вдохнул ее дыхание.
Минут пять спустя, когда косяк был докурен, я лежал на скамейке, согнув ноги в коленях и используя Машины бедра вместо подушки. Надо мной змеились по небу ее белые дреды, похожие на конденсационные следы от самолетов. Боль в животе ушла и сменилась состоянием, близким к эйфории. Делать ничего не хотелось. Хотелось просто… быть. Тело стало пустым и легким, как вата. Я держался руками за скамейку, потому что боялся, что ветер подхватит меня и я улечу. Хотя — какая разница, если Маша улетит вместе со мной.
— Маша, а можно вопрос?
— Валяй.
— А как ты узнала, что я утром буду ждать тебя у бассейна? Может, ты дунула и тебя просветлило?
Маша объяснила мне, что то, чем мы занимались, называется «дуть косяк». Я жадно впитывал новую лексику.
Она погладила меня по волосам, перебирая прядки, и я зажмурился от удовольствия.
— Давай я на этот вопрос потом отвечу. Мы же договорились, что сейчас ты рассказываешь о своих проблемах.
— А у меня уже нет проблем, — хихикнул я и пошевелил пальцами на ногах — просто чтобы убедиться, что они все еще у меня есть.
Маша вздохнула.
— Походу, переборщили чутка по первости. Ладно, тогда расскажи, как тебя занесло в Ольборг.
И я рассказал. Про маму, пинетки и фотографию. Про говорящего медведя. Про сестру и брата, которые антихристы. Про отца, который вроде бы умер, но не совсем. Про тролля в приходской администрации и редкую фамилию. Про Бернадоттир, вселившуюся в квартиру Эрика Планицера.
— Погоди, так это тебе исландка та, что ли, по лбу вчера заехала? — Маша осторожно обвела подушечкой пальца мой рог.
— Не. — Я лежал неподвижно: то, что она делала, было очень приятно. — Это я сам. Я мазохист со склонностью к самобичеванию и селфхарму. Не давай мне ничего острого, пожалуйста.
— Даже та-ак, — задумчиво протянула Маша. Помолчала немного и спросила: — Слышь, а можно твой телефон глянуть?
— Да пожалуйста.