Я прислушался к себе. Внутри было странное онемение, отзывавшееся слабой тянущей болью, когда я концентрировался на нем. У меня как-то зуб нагноился, так вот тогда десна под языком ощущалась точно так же. Наверное, в душе у меня сейчас тоже шел воспалительный процесс. Вот только кто вскроет этот нарыв и удалит гниль?
— Нормально, — ответил я. — Со мной все нормально. Так ты поможешь с документами? Я скажу, где они лежат и где спрятан ключ от дома. Нужно будет просто отправить копии мне на имейл.
— А это вообще законно? — с сомнением спросила Дюлле. — Вдруг меня заметит кто-нибудь? Что тогда?
Йес! Я поднял вверх сжатый кулак. Так и знал, что она согласится.
— Да кто тебя там увидит? Овцы в поле? — усмехнулся я. — Но если все-таки не повезет, скажешь, я тебя просил присматривать за домом, пока меня нет. Только про документы ни слова и вообще про все, что я тебе рассказал, хорошо?
— Но почему? — удивилась Дюлле. — Если бы ты сразу всем рассказал, почему уезжаешь…
— Я бы так никуда и не уехал, — перебил я ее. — Поверь, у меня есть причины… личные причины пока держать все в тайне. Я скину тебе имейл эсэмэской. И этого разговора тоже, кстати, не было.
— Черт, Ноа, — вздохнула она, — я чувствую себя как в каком-то шпионском фильме. Прямо Джеймс Бонд и его девушка… — Она запнулась. — Ой, прости, я не это…
— Да все окей, — отмахнулся я. Только загонов Керстин мне еще и не хватало. — Сходишь ко мне завтра?
— Завтра? — Она задумалась, все еще смущенно пыхтя в трубку. — Завтра воскресенье. Ну да, думаю, смогу.
— Круто. Тогда жду завтра от тебя письма.
— Я доки на смартфон сфоткаю, — оживленно сообщила Дюлле. — Сойдет?
Я быстренько с ней распрощался, хоть ее явно тянуло поболтать. Склонился над раковиной и с наслаждением вычистил зубы. Потом взял бритву.
Отражение в зеркале наконец стало напоминать прежнего меня. Даже шишка опала и побледнела, грозовая лиловость все больше уходила в желтизну. Теперь припухлость больше была похожа не на рог, а на яичницу-глазунью, которую кто-то решил поджарить у меня на лбу, причем из тухлого яйца.
Я тряхнул головой, завесился волосами. Какое впечатление произведу на сестру и брата, когда мы увидимся? А на отца? Что они обо мне подумают? Почему-то из них троих я больше всего боялся реакции Мартина. Казалось, что больше всего из-за меня досталось ему. Ведь он жил с чувством чужой вины и невозможностью оправдаться. А это, наверное, больнее, чем переломанные кости. Смогут ли он и остальные когда-нибудь простить меня и принять?
Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить брата. Но память не выдавала ничего, кроме темноты, окружавшей старую коробку для ланча. Ни лица. Ни голоса. А мальчик с фотографии был слишком похож на меня самого в детстве, чтобы я мог за что-то уцепиться. Сдавшись, я скинул одежду и залез в душ.
— У тебя корни отросли.
Я аж подпрыгнул. Зашел в комнату, вытирая голову полотенцем, и Марию, развалившуюся на кровати, естественно, не увидел.
— Где? — Я уставился на свои ноги.
Она так и покатилась со смеху, встряхивая дредами.
— На голове, Медведь, на ней, родимой. Ты у нас, оказывается, медведь белый. Мишка, блин, на севере!
Я опустил полотенце и растерянно пощупал рукой влажные волосы.
— Натуральный блондин, — продолжала Маша, чуть успокоившись. — На хрена ты в черный-то покрасился? У корней пипец как заметно скоро будет, постоянно подкрашивать надо, и уже в общем-то пора. А хочешь, — она мечтательно сощурилась, — я тя покрашу?
— Спасибо, не надо, — отрезал я, а сам подумал, что лучше уж тогда налысо обреюсь.
— Ну и зря, — пожала она плечами. — Я умею.
— Снова тут спать собралась? — Я решил сменить тему и кивнул на оккупированную кровать.
Она покачала головой:
— Просто зашла спросить, какие у тебя планы. А то вдруг ты опять резко передумал?
— Не передумал.
Я стиснул челюсти и сел на край кровати. В конце концов, ее мне выделили, а не ей.
— Значит, наш уговор в силе?
Она перекатилась на бок, чтобы видеть мое лицо.
Я кивнул.
— Документы завтра пришлют. Так что насчет денег не волнуйся.
— Эффективненько ты, — подняла брови Маша. — Выходит, все-таки решил идти до конца?
— Решил.
— А что, если еще всплывет какое дерьмо о твоих предках?
Я повернул голову к Маше. Посмотрел в ее кошачьи глаза. Наверное, такой взгляд бывает у пантеры, когда она решает, стоит ли гнаться именно за этим оленем. Я усмехнулся.
— Думаешь, могу узнать что-то хуже того, что уже знаю?
Мария пожала плечами:
— Просто пытаюсь теоретически представить такую возможность и твою реакцию. Пока что прогноз неутешительный.
— Не беспокойся. — Я сжал кулаки, хрустнув пальцами. — С катушек больше не слечу.
— Вот и ладно, — неожиданно легко согласилась Маша.
А я подумал, что она просто не понимает. Не знает, что такое жить с сознанием вины и без надежды на прощение.