— Церковь у нас построена еще в двенадцатом веке, — с гордостью рассказывал Аске, вызвавшийся проводить нас на службу. — Сложена из гранитных блоков. И купель крестильная тоже, кстати, с тех времен сохранилась. А вот арочные своды в нефе — это уже период позднего Средневековья. К тому же времени относится и орган с четырнадцатью регистрами. Да вы заходите, сами все увидите.
На мой взгляд, снаружи этот памятник культуры выглядел исключительно уродливо. Приземистое красно-коричневое здание словно пригнулось к земле под тяжестью гранитных сводов вместо того, чтобы стремиться ввысь. Но от комментариев я, конечно, воздержался. Просто зашел в широко открытые двери вслед за Машей. Аске остался снаружи — побеседовать с прихожанами. Кажется, все его тут знали и то и дело подходили перекинуться словцом или просто пожать руку.
Катарина тоже была здесь — я узнал ее по фото с сайта, да и сутана не дала бы ошибиться. Она раздавала книжки с псалмами у входа в неф. Нас она тоже мгновенно вычислила, хоть и не видела никогда. Думаю, потому что мы здорово отличались от основного контингента ее прихожан: старичков, старушек и нескольких семей с маленькими детьми. Хорошо хоть, ей было не до долгих разговоров — народ сзади напирал, до начала службы оставалось несколько минут.
Я быстро прошмыгнул внутрь и занял предпоследнюю лавку — на задней уже кто-то сидел. С этого угла церковь выглядела точь-в-точь как на моем фото. Да и с чего бы тут чему-то измениться? Вон сколько веков она простояла и еще столько же простоит. Внутри царило то же ощущение давящей тяжести, что охватило меня снаружи. Низкие беленые своды словно скрадывали свет, сочившийся из маленьких редких окошек. Казалось, мы не в храме сидим, а в погребе. Может, в Средневековье люди тут прятались, как в крепости, от всяких врагов? Толстые каменные стены наверняка многое могли выдержать.
Маша подошла к моей скамье по проходу, с искренним любопытством озираясь по сторонам. Протиснулась ко мне и уселась рядом, положив на колени синюю книжицу.
— Значит, тебя тут крестили? — Ее голос показался мне оглушительно громким. — И как ты, орал?
— Мне месяца три было. Думаешь, я помню? — прошептал я, косясь по сторонам. Ну вот, точно. Теперь на нас вся церковь пялилась. Особенно на Машины дреды. — И с чего бы мне орать?
— Ну обычно младенцы орут, когда их в холодную воду макают. — Она как ни в чем не бывало принялась листать книжку с псалмами. — Моя маман всем рассказывала, что я вопила как резаная и священника обоссала.
«Кто бы мог подумать», — с сарказмом подумал я, но сказал другое:
— Никто никого не макает. С чего ты взяла? Просто воду на голову льют.
— Меня макали, — уверенно заявила Маша. — Я ж православная. Нас с рождения закаляют. И вода была просто ледяная. Зимой было.
Я с недоверием посмотрел на Марию.
— Это тебе тоже мама рассказывала?
— Это я помню.
Тут на нас зашикали. Мгновение мы еще ели друг друга глазами. Я сдался первым. Никогда не умел в гляделки играть. Заиграл орган, и все завели «Солнце встает на востоке». Маша пела тоже. Очень старательно, громко и фальшиво. Пение явно приносило ей большое удовольствие. Косые взгляды немногих прихожан она либо игнорировала, либо принимала за выражение восхищения. Я втянул голову в плечи, отодвинулся как можно дальше по скамейке и изо всех сил делал вид, что я не с ней.
— Den hilser os endnu sa smukt fra Edens morgengrod [27], — самозабвенно выводила Маша.
— Не grod, а rod, — не выдержав, прошипел я. Все-таки есть разница между «зарей» и «кашей».
— Да пофиг, — шепнула Маша в паузе между куплетами. — Главное, музыка красивая. А ты чего молчишь? Давай пой!
Мне захотелось заползти под лавку да там и просидеть остаток службы. К счастью, органистка добралась до конца псалма, и пастор начала читать молитву. Но Маша все не могла успокоиться.
— Эй, Медведь! — Ее острый локоть заехал мне по ребрам, и я чуть не охнул в голос. — Ты чего такой кислый? — прошептала она.
Я тяжело вздохнул.
— Может, потому что
Это Марию заткнуло. У нее даже лицо стало виноватым. До следующего псалма.
На проповеди Мария, к счастью, начала клевать носом.
Пастор зачитала цитату из Евангелия от Матфея. «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз». Она говорила о том, что Бог — это прощение, и о том, что человек без чувства вины — это не человек. Вина — то, что делает нас людьми, потому что мы, в отличие от Бога, несовершенны. Нам свойственно ошибаться. Все мы живем с чувством вины за что-либо, но нам необходимо прощение, иначе ее груз станет слишком тяжек, подомнет под себя.
Но можно ли прощать одного и того же человека бесконечно? Можно ли простить того, кто совершил нечто ужасное, противное образу Божьему, по которому мы все созданы? В таком случае следует обратиться к Богу, потому что Бог может простить то, что мы простить не способны.