Фонарь этот я захватил с собой из «фольксвагена» и не пожалел. Без него бы никогда не нашел дорогу через лес, да и сам поворот в темноте, за стеной дождя не разглядел бы. Ливануло, еще когда я сидел в автобусе, прячась за спинками кресел на предпоследнем ряду. Свенструп по случаю непогоды и позднего часа будто вымер. Я брел по испятнанным черными лужами улицам, надеясь, что правильно определил направление, и смаргивал с ресниц ледяную воду. Фонари кончились, не доходя до таблички выезда из города. Дальше начинались чернильная темнота и подступивший близко-близко к асфальту лес.
Я вытащил из рюкзака фонарь и побрел через потоки воды, ощущая себя луноходом на чужой, враждебной планете. Непромокаемая куртка вымокла насквозь, дождь свободно затекал за шиворот и струйками полз по спине, постепенно нагреваясь. В кроссовках хлюпало — я чувствовал, как между пальцами при каждом шаге выступает вода, но шум ливня поглощал все звуки.
Уходящая в лес грунтовка открылась слева, будто сплошной черный туннель. К счастью, хороший дренаж не дал дороге размокнуть и превратиться в месиво из песка и глины. Я свернул на нее, подсвечивая фонарем. За конусом его бледного света плотно сомкнулась чернота, сшитая серебристо поблескивающими косыми струями.
Мне казалось, я иду уже целую вечность. Сколько, в конце концов, может тянуться лес? Не джунгли же это и не тайга. И кому вообще может прийти в голову поселиться в таком месте? Уж точно не беспомощному инвалиду. В такую глушь и на вертолете не доберешься — он просто не сможет сесть из-за деревьев. Что, если все это какая-то подстава? Может, злобный дядюшка решил так вот тупо подшутить надо мной? И в конце этой гребаной дороги меня ждет вовсе не отеческий дом, а… что? В наркопритоне я уже вроде побывал, таким меня не напугаешь, пуганый уже. Тогда подпольная лаборатория, где людей режут на органы? Аукцион работорговцев? Приют одинокого маньяка со слабостью к расчлененке? Может, он захочет позабавиться со мной без свидетелей, как в «Пиле»? Может, Вигго поставляет ему наивных идиотов вроде меня на постоянной основе, поэтому и хотел избавиться от слишком сообразительной Маши?
Короче, я так себя накрутил, что вздрогнул и застыл на месте, когда из темноты впереди мягко замерцали огни. Окна. Там, за деревьями, за поворотом дороги, в доме горел свет. Я повел лучом фонаря по сторонам. Похоже, других домов тут не было. Кругом только лес. Впрочем, дядя так и говорил.
Я поудобнее перехватил фонарь, стер ладонью воду с лица и медленно пошел вперед.
Над столом неярко горели две низко висящие лампы, освещая стоящий на нем ужин: говяжью котлету с жареным луком, картошкой и коричневым соусом. Я сто лет такого не ел — мама не очень любила лук и готовила это блюдо редко и только для гостей.
— Бери еще, сынок. И соуса подлей, — сказал отец, заметив, что первая котлета у меня на тарелке почти исчезла, и пододвинул соусник поближе ко мне.
От этого его мягкого «сынок» у меня ком встал в горле. Пришлось сделать большой глоток воды, прежде чем смог пробормотать смущенно:
— Спасибо.
Все было идеально. Почти. Эта сцена с бьющейся в окна непогодой, уютным теплым домом, семейным ужином и улыбающимся лицом отца словно вышла из моей давней мечты. Разница заключалась в том, что мамы больше не было рядом. И еще теперь я знал, что отец, такой сильный и крепкий на вид, выше меня, только когда мы оба сидим.
Не знаю, почему я оказался настолько неподготовлен к этому. Мне ведь не раз говорили, что он стал инвалидом. Быть может, сам того не сознавая, я пытался утешить себя, преуменьшая последствия своей детской шалости. Или, возможно, дом в лесной глуши и машину перед ним я посчитал свидетельствами самостоятельности и физической независимости Эрика. Да и отсутствие пандуса у главного входа меня обмануло. Вот почему, когда на мой робкий звонок дверь отворилась, я испытал такой шок. Ведь сначала я даже не заметил того, кто мне открыл, потому что по привычке смотрел на уровне своего роста или чуть выше. Показалось, меня впустил в дом призрак. Только потом я догадался опустить взгляд — и встретился глазами с человеком в инвалидном кресле.
Наверное, смятение и боль отразились на лице, которое я не успел защитить маской вежливости, потому что отец — а кто же это еще мог быть? — откатился в сторону и махнул приглашающе рукой:
— Ну что стоишь? Заходи скорей. Промок ведь насквозь!
Я неуверенно шагнул вперед и закрыл за собой дверь, отсекая шум дождя и брызги, залетающие в прихожую с крыльца. Вокруг моих вконец раскисших кроссовок тут же начала собираться лужа.
— Да ты будто вплавь сюда добирался, — рассмеялся Эрик, пытаясь смягчить возникшую между нами неловкость. — Тебе срочно нужно в душ — согреться, переодеться в сухое. Только, — он осторожно развел в стороны руки, — можно я тебя сначала обниму… сын?
— С меня же течет, — пробормотал я, совершенно смешавшись от одного такого короткого, но так много значащего слова.
— Неважно, — улыбнулся отец. — Не сахарный, не растаю.