Мне пришлось сделать шаг вперед и наклониться, позволяя ему стиснуть себя в крепких объятиях. Я вдохнул его запах — смесь ненавязчивой туалетной воды, смолы, отдушки для белья и табака, но не сигаретного, а… «Трубочного, да», — подсказала память. Я понял внезапно, что узнаю этот запах. И тепло этих сильных рук, способных поднять тебя и подбросить в воздух — так высоко, что случайно ударяешься головой о потолок, и мама ахает от испуга, а ты смеешься и кричишь, что совсем не больно, хотя чуть-чуть все-таки бо…
— Да ты весь дрожишь. — Отец разжал руки, но я все еще цеплялся за него, цеплялся за это легкое и светлое, как пух, воспоминание. — Ноа, мальчик мой!
Я выпрямился и отвернулся, часто моргая. Надеялся, что слез будет незаметно на мокром от дождя лице. Если Эрик что и понял, то тактично не показал виду.
— Тебе нужно согреться, а то еще простудишься. Пойдем, — он развернул коляску и покатился прочь по коридору, — покажу тебе ванную. Помоешься, а потом поужинаем. Я как раз успею все разогреть. Ты ведь проголодался, наверное, с дороги?
Вся моя одежда в рюкзаке если не вымокла, то отсырела, так что за столом я сидел в том, что одолжил мне отец: спортивных штанах, шерстяных носках и свитере. Стоит ли упоминать, что все это было мне на пару размеров велико, зато так казалось, будто отец все еще обнимает меня, что я все еще окутан его запахом.
— Помнишь что-нибудь из детства? — спросил он после дежурных расспросов о том, где и как я жил все это время. — И ничего, если я тут покурю? — Эрик достал из кармана брюк трубку из темного дерева и зажигалку «Зиппо».
Я кивнул. Не под дождь же ему было идти, в самом деле. Или ехать? Как вообще говорят о людях, которые не могут ходить и передвигаются на колесах?
— Это помню. — Я указал на трубку. — Ты и тогда курил.
— Верно. — Он усмехнулся углом рта, прикуривая. — А Вигго сказал, ты все позабыл.
— Это я только сейчас вспомнил, — смутился я. Не хотел, чтобы отец подумал, будто я соврал. — Когда почувствовал запах. А так о том, что было до нашего с мамой приезда на Фанё, у меня никаких воспоминаний. Потому ей и было так легко убедить меня в том, что ты… — Я замялся и отвел глаза.
— Умер, — закончил он за меня горько и выдохнул ароматный дым. — Да, иногда я думаю, что так всем было бы легче.
— Не говори так! — Я испуганно вскинул на отца глаза. — Я ужасно рад, что нашел тебя. Что мы наконец встретились.
Он печально улыбнулся.
— Я тоже безумно рад, сынок. Вот только… Прошло столько лет. Я-то хоть помню тебя маленьким. Твою первую улыбку, первые шаги. Как ты впервые назвал меня папой. Первые пять лет твоей жизни. А вот я для тебя — все равно что чужой человек.
Я горячо помотал головой:
— Но это не так! Я же уже начал вспоминать. И еще что-нибудь вспомню. Ведь ты мне поможешь, да? Расскажешь, каким я был в детстве? Как мы жили?
Я умоляюще посмотрел на отца. Мне так нужны были именно эти первые воспоминания! То, что было у всех и что у меня так жестоко, несправедливо отняли. Хотя я все еще не понимал почему.
Отец усмехнулся, погладил головку трубки подушечкой большого пальца. Жест был до боли знакомым, как и форма этого пальца, так похожего на мой, только загрубевшего, пожелтевшего от никотина у ногтя.
— Ты был, — в его глазах сверкнули веселые искорки, — тем еще сорванцом. Помнишь нашу собаку Спот?
Я с сожалением покачал головой.
— У нас была собака?
— Да, мелкая такая, но прожорливая дворняга. Черная с белым пятном на груди. Она еще как-то слопала все те вкусности, что Матильда наготовила для гостей на Новый год и выставила на холод. — Отец вопросительно посмотрел на меня.
Я напряг мозги так, что виски заломило. Тень скользнула по краю сознания. Смех, радостные голоса, заливистый лай, мешающийся с музыкой, шелковая бахрома на скатерти, красные туфли на высоких каблуках — очень близко от моего лица.
— Да, Спот, — продолжил отец, видя, что я завис, как перегруженный компьютер. — Эх, жаль, фотографий не сохранилось. Все сгорело в пожаре на ферме. Помнишь ее?
Я привычно уже помотал головой.
— Нет. Но мне рассказали про пожар. Ужасно, наверное, было вот так, в одно мгновение, все потерять.
Отец присосался к трубке и глубоко втянул дым, прикрыв глаза.