Скандал закончился тем, что мать ушла, хлопнув дверью, и поехала на работу. Мы, дети, в это время находились в доме и, хоть нас и отправили по комнатам, вероятно, слышали всё — родители громкость уже не контролировали и в выражениях не стеснялись. Я, конечно, тогда был малышом, но брат с сестрой понимали, что происходит. Вот почему они поссорились: Лаура защищала отца, а Мартин встал на сторону мамы. Потом их ссора перешла в драку. Обо мне, ясное дело, все позабыли, вот я и стал развлекать себя сам, стащив коллекцию брата. Дальше все было так, как отец рассказывал в мастерской.
Он, конечно, мог только предположить, как рассуждала мама и что заставило ее пойти на крайние меры — сбежать вместе со мной. Какие обстоятельства на самом деле подтолкнули ее к этому, знала только она сама — и унесла тайну с собой в могилу.
По мнению папы, мама могла испугаться, что ее обвинят в покушении на убийство — ведь мотив у нее был. Так муж с лихвой мог бы отомстить ей, а заодно лишить родительских прав. Мама могла переживать и из-за возможной причастности Мартина к случившемуся — она ведь знала, что камни, рассыпанные у лестницы, были его. Может, мама даже верила в то, что Мартин с сестрой «помогли» папе упасть, чтобы остаться с ней. Слова Руфи о том, что мать винила старших детей в чем-то ужасном, подтверждали это.
Как только стало ясно, что Эрик Планицер выживет, и врачи сообщили об этом ближайшим родственникам, мама просто вышла из больницы, забрала меня из садика, загрузила в машину самые необходимые вещи и укатила в неизвестном направлении.
Если эта история — правда, то она возвращала меня все к тому же проклятому вопросу: почему я? Почему мама выбрала меня? Потому что по малолетству я не мог быть причастен к… ну, что бы там, по ее мнению, ни натворили брат с сестрой? Потому что со мной, маленьким, было проще — я не задавал вопросов и не ставил под сомнение решения мамы? Или дело заключалось в чем-то другом? Хотелось бы верить, что мама просто любила меня больше. Но время, когда я был настолько наивен, давно прошло.
Сомнения и роившиеся в голове вопросы выгнали меня из леса и подтолкнули обратно к дому отца. Не терпелось спросить его еще кое о чем, очень важном. Как назло, я заблудился: погруженный в свои мысли, брел, не разбирая дороги, и теперь поплатился за это. Пришлось выйти к какой-то деревне и спросить там дорогу. В итоге добрался до отцовского дома, когда уже начало темнеть, злой на самого себя и голодный как волк. Последние сотни метров шел, ориентируясь на звук топора: отец колол дрова во дворе.
Подойдя ближе, я увидел его, ловко управлявшегося с топором, несмотря на инвалидную коляску. Эрик закатал рукава рубашки, и игра мускулов оживила хамелеона на предплечье: казалось, ящерица обвивается плотнее вокруг алого цветка, сжимает и душит его.
Заметив меня, отец прервался, выпрямился в кресле и отер пот со лба рукой с хамелеоном.
— Ноа, где ты был? Я уж думал тебе звонить. — Он прищурился, всматриваясь в мое лицо, смазанное сумерками. — С тобой все в порядке?
— Нет, — честно ответил я. — Просто не могу понять. То, что ты мне рассказал, совсем не вяжется с мамой. За все время, что мы жили на Фанё, она ни разу не приводила в дом мужчину. Хотя желающих было вагон. На маму обращали внимание. Я видел, как на нее смотрели. Но казалось, ее это не интересовало. Словно ей хватало меня. Нас двоих.
— Может, оно так и было, — пожал плечами отец. — Люди меняются. А может, — он коротко размахнулся и легко вогнал топор в колоду, — Матильда на стороне свои делишки обделывала. Не обязательно же тащить в дом всякую дрянь. Она на работе часто задерживалась?
Я почувствовал, как краска бросилась в лицо, заливая жаром щеки и лоб до корней волос. Так хотелось выкрикнуть, что он не смеет так говорить о маме, что все это неправда, что она не такая! Вот только то фото из телефона словно прикипело к роговице изнутри, и теперь, вспоминая маму, я будто был вынужден смотреть на нее через уродливый фильтр, превращавший ее в монстра из ночных кошмаров.
— Я хотел спросить кое о чем, — резко сменил я тему, решив озвучить главное: то, о чем мучительно размышлял в последние часы блужданий по лесу. — Скажи, ты уверен… — судорожно вдохнул, ловя ртом ускользающий воздух, — что я твой сын?
Я смотрел на Эрика, подмечая одну за другой общие черты: светлые волосы, широко расставленные брови, форму рта. Но я ведь даже с ирландским актером у себя сходство нашел просто потому, что мне очень хотелось быть похожим на внезапно объявившегося дядю. Пухлая верхняя губа — это тебе не ДНК-тест.
— Думаешь, Матильда поэтому взяла тебя с собой? — ответил отец вопросом на вопрос, задумчиво глядя на меня. На его лице невозможно было что-либо прочитать.
Я медленно кивнул. Ну вот. Возможно, я, идиот, сам сейчас все испортил. Может, Эрик и не сомневался никогда — до этого самого момента. Только мне не нужна полуправда. Не хочу называть отцом того, кого удобнее. Раз уж начал копаться во всем этом, то пойду до конца.