— Ненав’жу панцирей! — заявила я, и он предложил за это выпить. — Они пр’шли забрать меня прямо в гимназию, п’савляeшь? — Мы чокнулись. Я немного промахнулась, и часть коктейля выплеснулась на белоснежную рубашку Спирита, но он не огорчился. — Хотели п’садить меня на самолет и отправить на родину, к мамочке. Какая, на фиг, родина? Мы из Рашки уехали, когда я закончила первый класс. Я ж не помню почти ничё. Потом в Италии три года. И шесть лет здесь — шесть гребаных лет сознательной жизни. Я же училась всегда лучше всех этих аборигенов, потому что доказать хотела, что не хуже, я лучше их! Доказала, блин. Хорошо, секретарша в гимназии была добрая тетка. Чиркнула мне эсэмэску, что, мол, за мной идут из полиции. Поднимаются по главной лестнице. Я, чё успела, сбросила в рюкзак, выбежала из класса и по другой лестнице упилила. А то бы мы так никогда и не п’знакомились!
Мы подняли бокалы за знакомство.
— Выходит, я был прав? Ты умеешь прятаться? — Глаза Спирита внезапно очутились очень близко от моих. Они оказались такими темно-карими, что выглядели черными, как зеркало, в котором можно утонуть или разбиться. Сейчас оно отражало мой испуг. — Не бойся. Я все понимаю. Каждому нужно хоть изредка почувствовать себя нормальным, даже если это просто иллюзия. Ты ведь за этим сюда пришла? Устала чувствовать себя загнанной лошадью?
Я выдохнула и криво улыбнулась.
— Ты ведь меня не пристрелишь, да?
— Я предпочитаю нож. И не трогаю людей, с которыми пью.
Кажется, до меня дошло, почему он всегда сидел в баре один. За это требовалось выпить.
Как-то на биологии нам задали делать доклад о насекомых. Меня распределили в одну группу с тремя девчонками, и, конечно же, они выбрали бабочек, то есть чешуекрылых. В общем-то я против бабочек ничего не имею — если они порхают себе где-то там вдалеке. Это может быть даже красиво. Главное, чтобы они меня не трогали — тогда и я их трогать не буду.
Я, конечно, знал, что бабочки — насекомые с полным превращением и проходят в своем развитии разные стадии: из яйца вылупляется гусеница, которая потом окукливается, а из куколки выходит имаго. О чем я понятия не имел, так это о переменах, которые, вырастая, переживает гусеница.
Оказалось, в энтомологии существует понятие «возраст гусеницы». Этот самый возраст считается не днями, а линьками. Старая тесная оболочка сбрасывается, появляется новая. Стадии развития между линьками называются возрастами гусеницы, причем окраска и внешний вид личинки в разные возрасты могут сильно различаться.
В последнее время я ощущал себя как раз такой гусеницей: сбрасывающей старую привычную кожу, чтобы превратиться в нечто иное, новое. Процесс был болезненным, неприятным, но необходимым и необратимым. Я не знал, каким стану после этой внутренней «линьки», но прежним уже точно никогда не буду.
Увиденное на фото в телефоне отца повергло меня в шок. Остаток того дня я бродил по лесу, и на душе у меня было так же туманно, как вокруг. Когда немного пришел в себя, постарался отбросить эмоции и уложить в голове все, что услышал от Эрика перед тем, как сбежать, — попытался связать разрозненные факты в единую картину. Казалось бы, я наконец получил ответы, которые так долго искал, вот только они вызвали еще больше вопросов.
Как так получилось, что единственная фотография из прошлого нашей семьи, которая у него сохранилась, — это гнусный порнографический снимок с участием мамы и каких-то непонятных мужиков? Да, понимаю, пожар на ферме уничтожил все, в том числе альбомы, диски, или на чем там еще мог храниться семейный фотоархив. А снимок, который я видел у отца в телефоне, ему скинул Вигго. И все-таки: зачем папа столько лет хранил эту мерзость?
Отец рассказал, что его брат, как многие одинокие мужчины, был завсегдатаем на порносайтах и ресурсах для быстрых «эротических» знакомств. Там-то он и наткнулся на фотографию со знакомым лицом. Женщина с ником Пандора искала пары или молодых мужчин для горячих свиданий. Вигго, конечно, сразу рассказал отцу о находке и в подтверждение своих слов отослал ему скриншот. Фото на страничке Пандоры, кстати, было не единственным. Просто отец показал мне только одно.
Естественно, он потребовал от мамы объяснений: не для того, чтобы выслушивать ее оправдания, скорее, чтобы понять, чего ей не хватало в браке, чего он не смог ей дать и как она могла обманывать его, ставя под удар семью. Но разговора не получилось. Мама все отрицала и кричала, что если самый близкий человек не верит ей, то лучше подать на развод. Отец ответил, что бумаги подпишет, но при условии, что дети останутся с ним. Он не мог допустить, чтобы их воспитывала шлюха.