Эта мысль цеплялась за меня весь день, как туман за ветки деревьев: если мама меня нагуляла, то это все объясняло. Желание мамы скрыть свое прошлое, выдумать погибшего в аварии отца, лишить меня сестры и брата, а заодно и доступа к соцсетям — чтобы меня там не нашли и не рассказали правду. И чтобы я сам меньше лазил в инете, а то, не дай бог, наткнулся бы на такую вот фоточку с мамой в главной роли.
— Ты
— Не надо. — Я мотнул головой и глубоко втянул прохладный вечерний воздух. Слова отдались в груди тяжелой гулкой болью, будто кто-то там, в пустоте за ребрами, раскачивал чугунный колокол. — Я просто подумал… Неважно.
Неважно. Выстроенная мной шаткая конструкция из предположений и гипотез рухнула, а оставленная мамой в наследство загадка даже не пошатнулась, непроницаемая и прочная, словно египетская пирамида. Уверенность Эрика должна была принести мне облегчение, но не принесла. Я уже и сам не понимал, что чувствую. Чего хочу. Прошлое казалось какой-то бездонной, покрытой ряской трясиной, в которой я увязал все глубже.
— Отнести их в дом? — кивнул я на наколотые отцом дрова.
— Давай, — с видимым облегчением согласился тот и наклонился, подбирая поленья, что лежали ближе всего. — К ночи обещали похолодание. Надо бы печку затопить.
После позднего ужина я долго лежал в постели без сна, несмотря на ноющее от целого дня на ногах тело. Как так получилось, что я совершенно не знал человека, с которым прожил всю свою сознательную жизнь? Кем на самом деле была мама? Можно ли вообще верить чему-то из того, что она говорила? Я уверен, что она любила меня. Иначе бы не взяла с собой, не окружила бы теплом и заботой. Но любовь, оказывается, не какая-то абсолютная, безусловная величина. Она бывает разная. И она может причинять боль, даже если это материнская любовь.
Когда я наконец заснул, мою ночь наполнили кошмары. Сначала снилось, будто я в больнице. Мама лежит на соседней койке, и между кроватями свисает связывающая нас толстая пуповина. Она похожа на шланг из прозрачного пластика, внутри которого пульсирует и светится что-то оранжево-красное. Я зову маму, но она не слышит: глаза закрыты, лицо белое. Я не могу двинуться с места и вдруг понимаю, что пуповина выкачивает из меня жизненные соки: кровь, лимфу и что-то еще, что, наверное, и зовется душой, — выкачивает, чтобы передать это ей. Я кричу из последних сил. Мама открывает глаза и поворачивает голову ко мне. Она улыбается. Ее черты начинают плавиться, а когда обретают четкость, я вижу перед собой лицо Эрика, моего отца. Он все еще улыбается, когда обрывает усохшую пуповину.
На миг погружаюсь в черноту, а когда просыпаюсь — оказываюсь в знакомом сне про монстров и желтый автобус. Только теперь я знаю, что комната, где лежим в кроватях мы с братом, находится в лесном домике, который родители сняли на время отпуска. На этот раз я помню, что произойдет и в какой последовательности. И у меня появляется надежда. Надежда что-то изменить.
Вылезаю из постели и подхожу к брату. Пытаюсь его разбудить. Теперь мне не страшно, я все понимаю и трясу его изо всех сил. Голова Мартина безвольно мотается по подушке, он что-то вяло бормочет. В какой-то момент его веки трепещут, но он не в силах открыть глаза.
Мне снова придется встретиться с монстрами самому. Иду босиком по темному коридору, стараясь не шуметь. Деревянные половицы холодят ступни. Вот и та самая дверь. Ее обозначает тонкая полоска света в зазоре между нижней кромкой и полом. Изнутри доносятся приглушенные звуки: стоны, хрип, ритмичные шлепки. Я должен это увидеть, увидеть своими глазами.
Осторожно приоткрываю дверь. Многорукие монстры сплелись на кровати. Это они напугали меня, пятилетнего. Заставили бежать через лес и искать спасения в автобусе. Трудно различить в одном движущемся клубке, кто есть кто. Но в какой-то момент руки и ноги меняются местами, и я вижу мамино лицо — там, в самом центре. Я ожидал этого, и все равно отшатываюсь назад — к такому невозможно подготовиться. И тогда вижу еще одного монстра — одноглазого. Единственный глаз ярко горит. У этого чудища тело Эрика, моего отца. Я узнаю его по татуировке: хамелеону, обвивающему алый цветок.
Наверное, я издаю какой-то звук, потому что циклоп оборачивается, и объектив камеры направляется на меня, индикатор съемки мигает. Понимаю, что должен прекратить это прямо сейчас. Бросаюсь в комнату, но натыкаюсь на невидимую преграду. Меня отталкивает назад. Коридор удлиняется, меня относит от двери, как на скоростном эскалаторе. Вскоре она — крошечный светящийся прямоугольник на конце длинного черного туннеля. И вот дверь бесшумно захлопывается, отсекая свет, и все поглощает темнота.