Та колдунья из немецкого клана говорила, что у неё есть выход даже на нескольких супергероев, включая очень необычные кандидатуры, что могли бы очень многое изменить.
Яна ждала их решений.
Но…
Теперь…
В чём смысл?
Цепеш медленно подняла взор на Дум.
На нем не было ярости.
Не было боли.
Не было страданий или гнева.
Не было интереса.
Не было…
Ничего.
Яна смотрела на Викторию пустыми глазами и видела на её месте лишь Пустоту.
—…Зачем? — её голос, сорвавшись, сумел просипеть лишь это.
А затем вампиры сорвались, крича кто от ярости, кто от ужаса, потрясая кулаками и абсолютно меняясь: от недавних вальяжных, властных Правителей Ночи не осталось и следа, были лишь сверххищники, которые были готовы умереть, но не попасть в руки Владыки Ужаса и разорвать Дум на части, стоило ей сделать ещё хотя бы одну вещь, что могла бы сместить их весы с ужаса и страха на гнев и ярость.
Только Себас рухнул на колени, придерживаемый с двух сторон соклановцами, и, положив руки на прах девочки, чью жизнь он видел от начала и до конца, сгрёб его в руки дрожащими пальцами, поднимая его к лицу и глядя, как он сыпется вниз.
Постаревший внешне на десятки лет мужчина, дрогнув, прижал ладони к своему лицу, чувствуя, как из его давно не знавших боли и страданий глаз пробиваются слёзы.
— Какая жалость, — Дум аккуратно сделала шаг в сторону. — Даже находясь в агонии, больной будет сопротивляться до конца, не видя возможности излечиться и избавиться от проклятия Кхтона. Что ж, позвольте мне облегчить ваши страдания.
— Стоять, — Яна вздохнула. — Знаешь что, Дум?
Её глаза были тусклы и мертвы.
— Ты убила того, кто по факту помог мне со всем этим.
Кривая улыбка растянулась на её лице.
— Анна всегда говорила странные вещи, — Цепеш сжала кулаки. — Она говорила, что горда быть вампиром точно так же, как человек горд быть человеком. Ведь часто люди отказываются от становления кем-то вроде нас только для того, чтобы оставаться «людьми».
Правительница вампиров смотрела в глаза правительнице людей.
— Она говорила, что у неё — у нас — должна быть гордость, — её алые глаза сузились. — И это не гордость высшей расы, что так любима очень многими, не только лишь вампирами, это обычная гордость разумного, чувствующего существа, которое не приемлет жизнь в рабстве, предпочитая свободу и смерть кандалам или тёплой собачьей конуре.
Аура вокруг Яны начала уплотняться, когда её лицо наконец исказилось:
— Скажи, ты сама-то хоть знаешь, каково это — отстаивать свою несовершенную форму и природу, когда она явно ущербна, но ты горд и рад тому, что ты — это ты, и ты готов быть собой до самого конца?!
Она рванула на Дум первой из многих в очевидно самоубийственной атаке, готовая отдать свою жизнь и душу самому Владыке Тьмы, возможно, просто так — не ради чего-либо.
— Хэй, Яна? — знакомый голосок оторвал её от чтения; ей что-то сунули под нос —мягкое пирожное!
— Держи! — Анна абсолютно искренне улыбнулась, совсем не как древний кровосос, а как простая девочка. — Я пыталась повторить человеческий рецепт!..»
Из глаз правительницы брызнули слёзы.
***
— Нами правят чертовы фашисты, коррупционеры и алчные торгаши! Не за этих людей мы с вами отдавали голоса, чтобы они нагло нам врали, разоряя нашу страну! — столь мощные, переполненные праведным гневом слова принадлежали высокой, статной девушке. Судя по её одежде, она была офицером полиции. Точнее сказать, раньше им была, так как минутой ранее сорвала с формы жетон и выбросила фуражку, распустив длинные черные волосы. Взобравшись на припаркованную машину класса люкс, она прислонила к губам громкоговоритель, чтобы каждый мог слышать её послание.
Перед ней расположилась внушительная толпа таких же недовольных людей, что заполонила длинную улицу. Разношёрстная человеческая масса, будь это бедняки или обеспеченные люди, присоединились к народному волнению. Большинство из них были безоружны, лишь некоторые вооружились палками и жестяными крышками от мусорных баков. Многочисленные самодельные плакаты возвышались над людской массой — среди них трудно найти те, где не написали грубого слова.
А на другой стороне улицы, сомкнув ряды, расположились стройные ряды полицейских в тяжелой броне. Их и толпу протестующих разделяла импровизированная баррикада, созданная наспех сотрудниками правопорядка. Некоторые из них нервно сжимали гранатометы со слезоточивым газом. Рев сирен полицейских машин, громыхание лопастей вертолетов и крики командующих офицеров не смолкали ни на минуту. Сейчас они были всем, что отделяло Белый Дом от наплыва разгневанных граждан.
И в это мгновение, как никогда, общество нуждается в герое. В том, кто сможет вразумить и успокоить людей.
Часовая наблюдала за всем с высоты птичьего полета. Её лицо было омрачено и переполнено скорбью.
