Я мечтал добраться до огня. Он был таким крошечным, золотистый проблеск с голубыми вкраплениями, горел так далеко от темного и пустынного места, в котором пребывал я, но мне казалось, что он может меня согреть. Иногда он разрастался, и я слышал потрескивание, какие-то шорохи, дразнившие слух, но отказывающиеся превратиться в слова.
Мои крики не порождали звука. Голоса давно уже не было. Я целую вечность пробыл посреди хаоса. Была только непроглядная тьма. Беспричинный страх. Боль, лишенная источника. Но в какой-то миг я выбрался на этот пустынный берег, где и сидел, дрожа, надеясь, опасаясь, не помня и не чувствуя ничего, и наблюдал за огнем вдалеке.
– Если бы мы только могли отвести его домой, где солнце, и жизнь, и еда настоящие, а не порожденные заклятиями. Мне не удается покормить его. Он тает на глазах.
– Опасно забирать его отсюда, Линни. Он может умереть от переезда… или даже хуже. Звезды ночи, только твои слова удерживают Аведди от убийства. Если бы мы знали, что на самом деле произошло, чем он был и чем он стал теперь. Этот Каспариан не может нам рассказать?
– Мне кажется, он в большом горе. Дни и ночи сидит над этой игрой, не спит. Но он продолжает заботиться о нас. Я уверена, что, если Каспариан захочет, слуги, пища и вообще все тут же исчезнут.
Яркий свет не давал мне открыть глаза. Хотя шорохи наконец обрели форму слов, осознавать их было настолько больно, что я не стал слушать. Я понимал лишь только то, что не желаю знать их значения. Я отвернулся и вновь канул в темноту.
– Мама, почему он не просыпается? Мой кораблик больше не хочет летать. Он бы заставил его летать.
– Я не знаю, дитя. Наверное, ему нужно еще поспать. Он очень болен.
– Он сказал, что научит меня, как заставить его летать, когда я подрасту. А ты научишь меня?
– Я хотела бы, но мне самой следует многому научиться. Иди сюда, посиди вместе со мной. Нет, все хорошо. Он никогда не обидит тебя. Он очень любит тебя, гораздо больше, чем ты в состоянии себе представить…
– …клянусь, ему лучше. Он стал ближе к нам. Вчера, когда Эван залез к нему на кровать, он пошевелил левой рукой.
– Линни, тебе необходимо вернуться. Ты кашляешь все сильнее, и я не вижу перемен в его состоянии. Я останусь. Или Горрид, он предлагал сменить тебя.
– Мы уже говорили об этом. Я не пойду без Эвана, а уводить от Сейонна сына не хочу.
Я снова увидел огонь, робкий, подрагивающий. Теперь я мог пойти туда, где он горел, оставить темноту за спиной.
– Не плачь, – услышал я шепот. – Мама вылечит тебя. Спи.
Я ушел, но не так далеко, как собирался.
– Мой господин, необходимо убедить ее вернуться. Понятия не имею, откуда в ней столько упрямства.
– Может быть, это наследственное. В тебе его тоже достаточно. Так ты говоришь, Элинор лучше?
– Снадобья Каспариана очень ей помогли, но я не доверяю им… и ему. Он по-прежнему отказывается разговаривать с нами. А она не уйдет без Сейонна.
Я смог найти различие в голосах и заключить, что это два разных человека выражают разные мнения. Глубокое наблюдение, но это все, на что меня хватило.
– Атос, от него остались одни кости. – Вновь пришедший стоял совсем близко, от него пахло потом, лошадью и кожей. Меня поразило, что я представляю, как выглядит лошадь или кожа, и знаю, что с ними делают. Я почти сумел увидеть и самого говорящего. Каждое его слово рождало образ, словно в нем заключался целый мир. – Ты не замечаешь никаких перемен?
– Из меня плохой наблюдатель. Я вижу то, что надеюсь увидеть: движение глаз, что-то похожее на улыбку, особенно если рядом мальчик. А Линни видит и того больше. Именно поэтому я позвал тебя сюда. Только ты поймешь, можно ли нам забрать его отсюда. – Тот, кто сейчас говорил, часто бывал рядом со мной. Добрый. Вечно обеспокоенный. Полный любви.
Я ждал других голосов, тех двух, что все время были рядом. Они говорили со мной, иногда словами, иногда прикосновениями, уверенными и крепкими или легкими и манящими, заставляя меня двигаться, заставляя меня идти на огонь.
– Аведди! Как долго тебя не было.
