– Нет! – Мой рев разрушил бы менее прочную постройку, чем Дворец Колонн. Я побежал, всматриваясь в темные тени, стараясь заметить убийцу, притаившегося за колонной. – Боги мира, нет! – Я опустился на колени и обхватил тело Кьора. Я не ощутил в нем биения жизни. Лишь тепловатая влага. Кровь. Повсюду. Я выдернул кинжал из раны и взял мальчика на руки. Ничего нельзя исправить. Ничего. У меня даже нет времени на прощальную песнь.
– Я буду петь по тебе, дитя. Клянусь душой своего ребенка!
Я поспешно положил тело Кьора на землю и осмотрел Блеза. Хотя его рубаха тоже была в крови, он дышал. Я не заметил никакой раны, но, прежде чем успел осмотреть его внимательнее, острое лезвие ткнуло меня в шею, второй клинок возник в опасной близости от моего правого глаза. От малейшего движения либо одно, либо другое оружие вопьются в мою плоть. Мой противник стоял у меня за спиной, обхватывая своими ногами мои. Я не смог бы подняться с колен. Захват Смотрителя.
– Ты не внял моему совету, да? – произнес голос. – Вместо того чтобы вернуться и сделать что-нибудь полезное, ты выбрал Денаса из всего этого множества демонов. Я никогда не верил ему, несмотря на то что он всегда держался в стороне. В отличие от других идиотов, я не верил никому из них.
Я должен был предвидеть. Человек, способный обокрасть умирающего брата-Смотрителя, способный рассказать тюремщикам, как лучше пытать своего сородича… конечно, только такой человек мог убить невинного юношу ударом в спину.
– Меррит.
– Да, именно. Возвращаюсь из славной Эззарии, передав твое сообщение… более или менее точно. – Он хихикнул. – А ты тут стараешься помочь демонам попасть в Кир-Наваррин, а Геннода и его гастеев почему-то не пускают в битву. Но это не поможет. Я не хотел проходить, не сообщив тебе об этом.
Я быстро взвесил свои шансы на спасение путем изменения формы. Слишком опасно. Даже если бы я не растратил всю мелидду на Ворота, не так уж я силен в изменении форм. А малейшая заминка либо лишит меня глаза, либо оставит лежать в луже крови.
– Ты не пройдешь через Ворота, Меррит. Я тебя не пущу.
– Ты что, собирался послать туда первым этого мальчишку и его полоумного друга? Или ведьму Валлин? Или, может, глупца Викса? Слишком поздно, дружок. Я никому не позволю освободить Безымянного бога раньше меня. Долго искал я способ отплатить тебе и остальным гордецам, Да, я видел, как ты смотрел на меня. Все вы думали, что сильнее, умнее, лучше Меррита, который проиграл битву и стал слугой у этого сброда! Я всем вам отплачу. – Несмотря на ночную прохладу, Меррит истекал потом, дурно пахнущим от чрезмерного волнения. Его сердце гулко билось о стенки грудной клетки, даже я чувствовал его удары.
– Ты собираешься разрушить мир?
– Если придется, пусть. Главное, чтобы ни один рей-киррах, ни один эззариец не выжил! Но я уверен, что у Безымянного есть собственный план. И он будет благодарен тому, кто окажется достаточно храбрым, чтобы освободить его из тюрьмы.
– Значит, ты сам собираешься стать богом, а?
Ему не понравилась моя насмешка, он сильнее прижал кинжал к моей шее, так что кожа лопнула и за ворот потекла горячая струйка.
– Это не твоя забота. Как ты понимаешь, я привел сюда кое-кого. Пока ты и твои друзья будете заниматься друг другом, я отправлюсь навстречу своей судьбе. И никто из вас не помешает мне. – Меррит казался себе чрезвычайно умным.
– И без убийства тебе было не обойтись? Что это за трусливый бог, который убивает ребенка ударом в спину!
– Я убил бедного мальчика? Да ты что! На мне нет крови. Ты хочешь знать, в чьей руке был кинжал? – Шепот Меррита ядом проникал в мои уши. Потом он вдруг закричал: – Сюда, моя госпожа! Если вы хотите видеть этого злодея, он здесь, перед вами! Брось нож, демон!
Загорелись огни, не огни фонарей или факелов, а чистый белый свет, который умеют создавать маги. Эззарийцы. А я стою на коленях с окровавленным кинжалом в руках над бездыханным телом ребенка, и в моих глазах горит предательский синий огонь.
Тысячи слов мелькнули в моей голове: мольбы выслушать, о том, что я невиновен, по крайней мере в убийстве, о том, как их обманули, просьбы убить меня как можно скорее, чтобы я не узнал о последствиях поступка Меррита, которого сам привел в этот мир. Но когда из темноты на меня надвинулись ряды эззарийцев, я забыл все слова, не в силах отвести взгляд от стройной темноволосой женщины, стоящей в центре. Я сумел прошептать только:
– Прости меня, любовь моя.
Она не услышала мой шепот. И те грехи, в которых я мог бы оправдаться перед ней, стали ничем по сравнению с деяниями этой ночи. Она едва бы вспомнила их: мой гнев и жестокость, отказ выслушать ее, поверить ей, понять, что ее боль была сильнее боли моей оскорбленной гордости и разбитых надежд. Это ее я винил в том, что мои мечты о счастье нашей совместной жизни не осуществились. Это ее я считал виноватой в болезнях моей души.
