По-моему, минуту телефон молчал. Видимо, Ивашкин решал, что для него важнее: бизнес или Лиза. Наконец неуверенным голосом заявляет, что возьмется за мой бар безо всяких условий, поскольку дружба со мной и моим отцом «для него превыше собственных интересов». Хочется плеваться, но проглатываю эту ложь как ни в чем не бывало. Главное — у меня получилось!
Про Лизу думать не могу. Запрещаю себе. А если вдруг вспоминаю о ней нечаянно, то лицо горит и тело ломит. Надо же так вляпаться! Столько лет прошло, и не было у нас с ней ничего, а я как семнадцатилетний пацан. Поэтому, когда звонит отец и просит слетать в Китай вместе с ним по делам фирмы, не задумываясь, соглашаюсь.
Не ожидал, уезжая на неделю, что проторчу в Пекине, в ненавистном климате, больше двух недель. Шагая из самолета в морозную осень, наконец-то дышу полной грудью. На мне коричневый загар и легкая китайская куртка, так что пробирает до костей, но чувствую себя отлично. Первым делом еду к себе, принимаю душ и отсыпаюсь, потом обзваниваю всех, смотрю электронку. От Пашки десятки пропущенных звонков, 8 — от Ирокеза, 3 — от Ивашкина, 1 — от Лизы.
Все-таки 1 раз за две недели вспомнила обо мне! Так хочется позвонить, но делать этого не буду. Звоню другу.
— Привет, Паш! Что у тебя стряслось?
— Леха! Ты где был? — орет он в трубку.
— Я же предупреждал, что лечу в Китай с отцом, — недоумеваю я.
— Леша, приезжай! — умоляет он. — Я не знаю, что делать! Мила беременна!
Черт! Черт! Черт! И он не знает, что делать! Будто это не у него в каждом кармане по презервативу! А она-то что? От хоккеиста да от олигарха не залетела, а от Паши лопуха будет рожать?
Проклиная себя, захожу в милкину квартиру. Она сидит на диване вся в соплях и в токсикозе. Пашка скачет вокруг с салфетками и стаканом воды. Увидев меня, Милка утыкается в подушку и начинает рыдать.
Недоуменно смотрю на Пашку.
— Что это с ней?
— Это гормоны! Врач сказал, — как-то радостно и гордо заявляет он.
— И давно так? — с сомнением смотрю на весь этот спектакль.
— Ага! — с каким-то воодушевлением отвечает он.
Милка начинает реветь еще громче, и Пашка снова кидается к ней.
— Срок почти месяц, — орет, перекрикивая ее рыдания.
— И что вы думаете? — продолжаю на них таращиться.
— Как что! — он смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Рожать конечно!
— Ааа, — тяну я, переводя взгляд со счастливого воодушевленного Пашки на зареванную Милку.
— И жениться! — добавляет он, видя мое недоумение.
Милка перестает плакать и вдруг совершенно осипшим голосом говорит:
— Хочу арбуз!
Никакие уговоры, что в ноябре арбузы не продают, ее не интересуют, она твердит одно:
— Хочу арбуз! Сочный, холодный, сладкий…
— Надо идти, — выносит Пашка приговор и обреченно ковыляет к двери.
Думаю примерно секунд 10 и вылетаю за ним. Я с ней не останусь!
Часа полтора мы, как два идиота, объезжаем ближайшие супермаркеты на моей машине в поисках арбуза. Минут через 30 поисков предлагаю Пашке купить виноград или там апельсин, но тот даже ухом не ведет. Не смеется он и тогда, когда я предлагаю обойтись огурцом.
Наконец у черта на куличках мы находим нечто, что продавец называет арбузом. Маленький невзрачный зеленый шарик. Пашка выкладывает за него кругленькую сумму, как я ни пытался поднять его на смех, заявляя, что беременным такое есть нельзя.
Дома этот примерный семьянин с мылом моет арбуз, режет на ломтики и приносит Милке. Мы завороженно смотрим, как она подносит ломтик ко рту… Но в следующую секунду вдруг зажимает рот и бежит в туалет. Пашка, пожимая плечами, идет следом. Капец!
Еду домой в свою холостяцкую квартиру с каким-то странным настроением. Тоскливо, хоть волком вой. Пашка скоро женится. У Ирокеза есть девчонка и, судя по их поцелуям, там тоже все хорошо. У отца в этом возрасте уже был я… У меня — только работа.
Сам не знаю, почему выруливаю к старенькой девятиэтажке на Суворова. В окнах на 7-м этаже горит свет.
Рука тянется к телефону.
— Лиза! — говорю, когда она берет трубку. — Ты звонила?
Дурак! Ничего лучше придумать не мог. Она звонила неделю назад.
— Даа, — тянет она, видимо, вспоминая. — Мне нужно было согласовать некоторые мелочи.
— Давай согласуем, — говорю наигранным неестественным тоном. — Я рядом с твоим домом. Можешь выйти?
— Когда? Сейчас? — она явно растеряна, — Уже поздно…
— Мама не пускает? — говорю с насмешкой.
— Мамы нет дома, — отвечает резко.
— Тогда я поднимусь… — моя наглость не знает границ.
— Нет! Зачем? — в освещенном окне появляется ее силуэт.
— Я на минуту!
Отключаюсь, чтоб не дать ей опомниться, и бегу к двери, протискиваясь, пока выходит бабулька с собачкой. Когда еду в лифте, пытаюсь успокоить сбившееся дыхание.
Лиза открывает в коротком голубом халатике, едва прикрывающем колени. Волосы не очень аккуратно собраны на затылке. Пряди выбились из прически и лежат на шее. Зачем она меня пустила? Зачем я вообще здесь?
— Где твоя мама? — даже не пытаюсь делать вид, что пришел по делу.
— В санатории, — она наблюдает, как я разуваюсь и прохожу в комнату.
— Можно мне остаться у тебя? — говорю вдруг, наблюдая за ее реакцией.
