— Ааа, гулящая вернулась! — восклицает мама, и я понимаю, что разговора не состоится.
— Мам, не говори так! — все-таки делаю попытку. — Я пришла поговорить.
— Что? Выгнал? Да? Выгнал? — не слышит меня она.
Я растерянно смотрю на нее, потом на соседку и иду мимо них в свою комнату.
— Я за вещами пришла.
— Твоего здесь ничего нет! — кричит она мне и встает на пороге. Из-за ее плеча в мою комнату заглядывает соседка.
— Мама, я работала с 18 лет! — говорю, выпуская из рук сумку.
— Забирай свое барахло, но ключи верни, — указывает она на мою сумочку, лежащую на кровати.
— Хорошо, — отвечаю покорно, доставая ключи и протягивая ей.
— Если уйдешь — ты мне не дочь!
Она не берет ключи и прямо смотрит мне в глаза.
— Хорошо! — соглашаюсь я, положив ключи на столик.
— Замок сменю, завещание вон на Ильиничну составлю, чтоб тебе не досталось ничего!
— Хорошо, мамочка.
Ничего уже не вижу из-за слез. Кое-как выволакиваю сумку на лестничную площадку и слышу, как за мной запирают дверь. Долго жду лифт. Наконец он приезжает, и из открывшихся дверей, чуть не сбив меня, вылетает Романов. Несколько секунд он испытующе смотрит мне в глаза, потом берет из рук тяжелую сумку и только спрашивает:
— Живая?
Я шмыгаю носом и киваю.
Лиза
Вот уже неделю я живу у Романова. Просыпаюсь и засыпаю в его постели, готовлю ему завтрак, принимаю душ в его ванной и постоянно ощущаю на себе его жадный ласкающий взгляд.
В ту ночь, когда он приехал за мной, мы впервые поссорились. Не знаю, что на меня нашло, но я обозвала его тупым придурком, который виноват во всех моих бедах, а он меня — мамочкиной дочкой, которая, как страус, прячет голову в песок и живет чужой жизнью.
После таких слов ехать к нему я не собиралась, но попробуйте переубедить Романова! В итоге, мы снова оказались в его квартире, правда я отвоевала себе право спать в другой комнате. Лежа в темноте с открытыми глазами и даже не пытаясь уснуть, я долго прислушивалась к шагам за стеной. А потом он пришел и молча перенес меня на свою кровать, из которой я не вылезала до утра, потому что она оказалась единственным местом, где мне хорошо, тепло и спокойно.
Я начинаю привыкать к тому, что каждое утро просыпаюсь рядом с мужчиной, который обнимает меня и улыбается во сне. Мы вместе собираемся на работу. Он подвозит меня в «Атаку», а сам едет по своим делам, но иногда остается и наблюдает, как мы с Ирокезом спорим о каких-нибудь мелочах или звоним поставщикам.
Вечером я всегда его жду в «Атаке», даже если он задерживается, хотя у меня уже есть ключи от его квартиры.
Когда я приезжаю в офис и встречаюсь с пытливым взглядом Сергея, мне хочется спрятать глаза, чтобы он не догадался, как я счастлива. Мы общаемся только по работе.
С подругами я практически не вижусь. Однажды случайно встретились с Катюшей в торговом центре. После нескольких ничего не значащих фраз она вдруг спросила:
— А что с Романовым? Вы все еще вместе?
— Все еще — да, — ответила я, пожав плечами.
И мы разошлись, как чужие, так ни о чем больше друг друга не спросив.
У меня только одна печаль и непроходящая боль. Она не дает мне покоя, мешает спать. О ней я не могу поговорить ни с кем, даже с Лешкой, потому что он слышать ничего не хочет о моей маме. А я за нее молюсь.
Мы не общаемся. Несколько раз я звонила соседке Валентине Алексеевне, но она знает только, что мама хандрит, ругается с соседом и жалуется на больную ногу. Идти или звонить маме сама я пока не могу — не хочу обижать упреками родного человека.
В эти выходные Мила и Паша пригласили нас на вечеринку по случаю помолвки. Пашка развернул бурную деятельность: снял за городом коттедж, пригласил всех знакомых и малознакомых, хотя сначала уверял, что будут только свои.
Идти мне не хотелось — не люблю такие мероприятия. Но для Лешки это важно, и мы не можем не пойти. Я одела свое зеленое платье с вырезом на спине: покупать что-то новое не было времени. Лешка — черные узкие брюки, светлую рубашку и черный пиджак с рукавами три четверти. Все татуировки на виду. Заметив, как я рассматриваю его, подошел и обнял за талию.
— Что? Не соответствую представлениям хорошей девочки об идеальном мужчине?
И ведь не ради смеха спросил. Всерьез сомневается в том, что нравится мне. Ничего не могу ответить — комок в горле. Прижимаюсь к нему, с наслаждением вдыхая его запах. Лешка, ты посмотри на нас со стороны и вспомни, из какого дерьма ты меня вытащил. У тебя только на руках татуировки, а у меня вся душа исколота.
Сначала мы хотели вызвать такси и остаться у Пашки с Милой на ночь, но с утра накрапывал дождь, холодный ветер волочил тяжелые серые тучи. Вечером обещали снег. И Лешка, не доверяющий таксистам, решил ехать на своей машине.
Коттедж находился в 15 километрах от города и оказался огромным двухэтажным домом с верандой, колоннами и балконом. Кое-как припарковавшись (вся дорожка была заставлена машинами) мы вошли в дом, держась за руки.
Яркий свет, отражающийся в глянцевой поверхности пола и потолка, ослепил меня. В холле гремела музыка и толпились люди.
Лешкин недовольный голос вывел из оцепенения:
