Округлость скул подчеркивает тонкость черт нижней части лица, наполняет лицо доверчивой открытостью – достаточно ей было только приоткрыть губы, чтобы лицо раскрывалось не столько в улыбке, сколько в ее предвкушении . Нижняя губа, чуть вздернутая по краям, образовывает ложбинку в центре в попытке повторить трепетный изгиб верхней губы. В редкие моменты губы складываются в оттенок детской обиды и одновременно доверчивости и открытости, и даже уязвимости. Каждый раз, когда я замечаю эту «без сомнения не существующую обиду» я ожидаю, что та задержится на несколько секунд и Алёна потянется или даже бросится ко мне в поисках защиты от обиды или обидчика.
При всем эмфатическом богатстве внешности, выражение на лице меняется неторопливо сдержанно, открывая щелку в загадочный мир, спрятанный в зелени ее глаз, где нет пространства для суеты и спешности.
Когда глаза прищурены, они не становятся меньше, а только изменяют форму. Энигма на лице скрыта, невидима для обычных глаз, а лишь для тех, кто способен видеть дальше и глубже. «Если ты видишь меня, значит, ты уже принадлежишь избранным». Это возводило ее таинственность во вторую степень: «Ты не можешь увидеть мою загадочность, только догадаться о ее существовании».
Иной раз незначительный поворот головы и поток света раскрывает неожидаемый оттенок, отражающий ее запрятанный в глубине мир. Казалось, она мастерски управляет не только мимикой лица, но и светом, который проектирует ее внешность для моего обозрения.
«Для моего обозрения» не означает, что она надевает на лицо искусственное выражение, предназначенное для определенного эффекта. Отнюдь. Я не видел никакой искусственности в выражении ее лица – «для моего обозрения» значило нечто отличное. Ее естественность, открытость и доверительность были предназначены для меня. Исключительно для меня. Лишь только наше уединение обрывалось, вся эта драгоценность растворялась в гуттаперчевой униформе воспитанной приветливости.
***
Она спит после длинной ночи, продолжая обвораживать все той же улыбкой, с какой засыпала. Я просыпаюсь раньше и, боясь пошевелиться, изучаю радуги ее бровей, изгибы ресниц, трепет пламени свечи на щеках. Мне надо торопиться, минута моего взгляда разбудит ее. Первой просыпается улыбка, но это еще не знак. Глаза продолжают дремать. Она распахивает губы и в этот момент, я знаю, она ждет меня. Прикасаюсь к ней, глаза медленно раскрываются, будто бы я пробуждаю ее от многолетнего сна. «Где ты был все это время? Я так ждала тебя».
Я в постоянном соперничестве с собой, в нескончаемой погоне за тем особым выражением на ее лице. Еще до первого прикосновения знаю, какие усилия понадобятся, чтобы вознести ее к нашим вершинам. Рук, тела, губ и, если недостаточно… историй.
Мы поселяемся на острове спокойствия и лениво окунаемся в раскаленное солнечное озеро или раскачиваемся на длинных лианах. Я превращаюсь в порыв ветер и обволакиваю ее тело истомой. В душную летнюю ночь оборачиваюсь ледяным горным ручьем.
На некоторые истории требуется ее специальное разрешение.
Два птенца в западне бьются, стремясь выбраться на свободу. Мы пьем кофе, когда я предупреждаю о надвигающейся истории. Она отодвигает чашку и начинает медленно приближаться ко мне, стараясь всеми силами сдержать себя и в завершение, все же не справившись с натиском изнутри, бросается ко мне, ища защиту и путь к свободе. Когда мы высвобождаемся из западни, изнеможенные, с опустошенными легкими, все еще обессиленные оторваться друг от друга, она выдыхает из себя дрожащим голосом: «Всегда предупреждай меня об этой истории, я должна знать, что меня ожидает. Если я не подготовлюсь, мое сердце разорвется и я могу умереть».
Есть особенные истории, которые она просит повторить. Я не хочу возвращаться к ранее рассказанному. Даже если это та же самая история, она все равно имеет новое содержание.
