Когда мысли безнадежно теряют связь с их пониманием и становятся так сложны, что, неуловимые, выскальзывают из моего же осмысления и, довольные своей неуловимостью, еще более усложняются, пока остатки разумения окончательно и бесследно не выветрятся.
Это не я – это мир теряет не только справедливость, но и разум.
***
– Догадайся, что я нашел.
Алёна молчит, грустно смотрит – без сомнений знает, о чем это я.
– Ты и сейчас не хочешь говорить об этом? – продолжаю я.
Молчание.
– Не буду настаивать. Но тогда я должен спросить ее, раз уж она тоже вовлечена в этот секрет. Я не могу положить их назад и притвориться, что ничего не произошло, – говорю я.
Молчание.
– Она выложила их передо мной так, чтобы я не мог при всем желании пройти мимо. Я точно знаю, что не должен был их находить, но так уж вышло. Случилось не по моей воле. Пожалуйста, помоги мне. Ты самая умная и самая добрая. Мне нужна твоя помощь, – умоляю ее.
– Мы не можем быть вместе, – не подготовившись и не подготовив меня, вырвала Алёна из себя, отвела глаза.
Ее плечи опустились, и она беспомощно сползла на стул. Я присел рядом и взял ее ладонь. Ее рука потеряла упругость и ватно следует за моей без сопротивления. Я пытаюсь обнять ее и возвратить назад из бессознания и бессмыслия, в которые она провалилась. Это была не Алёна, а опустошенная безвольная кукла, заблудившаяся на перепутье между безжизненностью и бесчувственностью.
– Что с тобой? Все же нормально. Прости меня. Забудь про эти дурацкие письма. Давай сожжем их прямо сейчас, и я клянусь никогда не стану их упоминать. Нет, вырежу из памяти, будто бы их никогда и не было и тогда даже не о чем будет упоминать.
– Она будет очень расстроена, если мы сожжем их.
– Она? Причем тут она? Какое она имеет отношение к ним… к нам? Между нами же все хорошо. Мы счастливы вместе. Ты счастлива со мной!? Ты ведь счастлива со мной? Правда? Прости, я знаю, что обидел тебя. Ты просила не говорить об этом, а я коварно проигнорировал твою просьбу. Прости меня. Собери всю свою доброту, четырнадцать лет наших усилий сохранить друг друга.
Она остановила меня взглядом и слабо покачала головой.
– Когда я уезжала в Германию семь лет назад, она спросила, смогу ли я выполнить одну очень важную для нее просьбу. Я ответила да, чтобы это ни было. Она сказала, что ты будешь писать, и просила сохранить все письма и, может так случиться, когда-нибудь потом пожелаю отдать их ей. Я сказала, что не смогу показать их кому-нибудь, даже ей, потому что они будут принадлежать только нам с тобой. «Все, что я прошу – сохранить их. Но я знаю, может случиться, ты отдашь их мне – я не буду их читать, но мы – ты и я – должны сохранить их». Я просила ее объяснить, что это значит – эти письма будут написаны тобой для меня. В момент, когда ты отправишь их мне, они перестанут быть даже твоими, они станут моими, и только. «Придет момент – ты поймешь. Просто прими мои слова на веру. Ты мне всегда доверяла, поверь, и в этот раз, это совсем не то, что ты думаешь» Это были ее точные слова. Вчера я отдала ей эти письма, потому что поняла, чего она в действительности хочет.
– И что же это?
– Ты хочешь знать правду? – странно спрашивает она
– Нет, правду не хочу, – неуместно шучу в ответ.
– Она не хочет, чтобы мы были вместе и никогда не хотела. Пока были детьми, это ее устраивало. И я полностью с ней согласна. Я слишком люблю тебя, чтобы сделать счастливым. Я люблю тебя на грани безумия – я хочу заполучить тебя всего, сколько я не получаю, мне недостаточно. Хочу больше и больше. Я не могу насытиться тобой – и я не могу делить тебя с ней. И не только с ней – я не могу делить тебя с твоими мыслями, работой, книгами. Я слишком экспансивна, несдержанна, порывиста, переменчива. А ты недоступен. Ты избалован любовью. Я не представляла, что брат может любить так, как Илай. И он, и она готовы отдать за тебя жизнь, а Альфа – отдала, ни мгновения не сомневаясь. Я же наоборот – сама высасываю своей любовью каплю за каплей из тебя жизнь.
– Почему ты должна делить меня с ней? С кем бы то ни было вообще? Я не понимаю, что все это значит. Уверен, что-то можно сделать. Скажи что. И что значит – «слишком любишь меня»? В какой вселенной слишком любить – помеха к счастью? Я тоже слишком люблю тебя и готов сделать все, чтобы ты была счастлива. Скажи только что.
Она молчит. Происходящее становится все более неестественным и бессмысленным.
– Откуда ты знаешь, что она не хочет тебя для меня, она сказала тебе это?
– Ей не надо говорить. Я знала. Мне было четырнадцать, когда она сказала, что придет момент и я верну ей твои письма. Тогда эти письма не только не принадлежали мне, их вообще еще не существовало в природе, она уже отнимала их у меня.
– Ты поняла это, когда тебе было четырнадцать?
– Я поняла сейчас, когда мне двадцать один.
