Но в храме будет жарко. Так что сарафан был тяжелый и расшитый золотом, чтобы показать достаток семьи. Рубаха легкая, душегрею несложно расстегнуть. Повязка на голову расшита жемчугом, Устя лично расшивала, в косу вплели синюю с золотом ленту. Вид получился праздничный. Аксинья оделась поярче, во все красное с золотом, а Устя предпочла синий цвет.
Боярыня оглядела дочек и осталась довольна. Приказала двоим холопам сопровождать их и пошла вперед. Против храма и супруг не возражал. Бабе туда ходить и можно, и нужно.
Устя шла молча, опустив глаза в землю.
Не нравился ей визит лекаря.
И Фёдор не нравился.
И все происходящее.
Неуж опять… то же самое? В то же… отхожее место? Чтобы еще резче не сказать?
А как быть, если посватаются к ней для царевича? Али на отбор позовут? Думать об этом не хотелось и по сторонам смотреть тоже. Тьфу, пакость! И почему как не хочешь, так и лезут в голову злые мысли? Жужжат, что те осы, кусаются, а меда от них и не дождаться. Только боль и отчаяние…
Мрачной была и Аксинья. После вчерашнего получила она от матери трепку. И за косу ее оттаскали, и за ухо, которое сейчас прикрывала широкая лента. И выговорили еще, что не умеет она себя вести как боярышня, хоть у сестры бы поучилась.
Та стоит чинно, говорит ровно и степенно, разумно и понятно. Не мчится в припадке любопытства, как девка дворовая, бестолковая, вот на нее и лекарь боярский, иноземный, с уважением смотрит.
Это уж промолчать про няньку, которую Устя одна выхаживает. Аксинья хоть раз воды принесла? Хоть чем помогла? И не надо врать родимой матери, а то она розгу-то обчистит!
То-то и оно.
Весь ум старшей дочери достался, Аксинье коса осталась. Да и та общипанная.
Вот и дулась младшая боярышня, вот и шла в храм Божий нехотя.
И кошель еще этот… лежит. И что с ним дальше-то делать?
Обидно все. Непонятно.
Вот и двери храма.
Перекрестились честь по чести, тремя перстами, поклонились, вошли, встали на отведенной для женщин половине. Устя по сторонам и не смотрела, завернулась в платок, уставилась в пол.
Молчала.
Страшновато все же.
Это храм тех, кто вырубал священные рощи, сжигал волхвиц, разжигал толпу и натравливал на жриц Живы-матушки.
Тех, кто приговорил Верею.
Тех, кто шептал на ухо Фёдору, кто разрешил и разводы, и монастырь, кто потакал ему во всем.
Устя сама, по своей воле, пришла к волку в пасть. И пока… пока она ничего не чувствует.
Храм. Ладан. Люди. Но и только.
Если бросить взгляд из-под платка, можно увидеть, что происходит в храме. Можно… молиться? Или не стоит?
Как вообще узнавали волхвиц? Устя ведь не знает об этом!
Может, есть какое-то средство? Молитва особая или вода святая? Или ей должно стать плохо в храме?
Молиться она дома пробовала, получалось как обычно. Слова – и слова.
В монастыре она и в келье билась, и руки кусала, и кричала, и волосы рвала на себе. Бывало. И не слышал Господь.
А в храме?
А как прабабка Агафья справляется? Она и жизнь прожила, и в храм ходила… точно ходила. Или у нее тоже какое-то средство есть?
Устя не знала, но справедливо опасалась. А вдруг?
Вот и стояла молча, глядела по сторонам. И сама себе не поверила… опять?!
Фёдор?!
Да, царевич. Стоит, по сторонам смотрит, одет просто, но она-то его и в дерюге узнает. И свита с ним. Вот он, Михайла, неподалеку трется, вот еще несколько людей… одеты нарочито просто, да держатся спесиво. Кто-то из бояричей?
Может и такое быть. А вот Фёдоров дружок, боярич Кусин. Потом он боярином стал, заматерел. Фёдор, может, в насмешку, даровал ему новую фамилию. Кусакин он стал.
Станет. Лет через десять.
Чего их всех сюда принес нечистый?! Разве она непонятно что-то показала? Записку сожгла, общаться отказалась – чего еще надобно? Или некоторым людям поленом разъяснить?
Так она бы со всем удовольствием, да не поймут ее! А жаль…
За этими размышлениями пропустила Устя большую часть службы. Продумала о своем, о девичьем.
О поленьях, которые так хорошо кидать, ухвате, скалке и прочих приятных приспособлениях, которые используются в семьях. И на Фёдора даже и не посмотрела.
А царевич смотрел.
И думал, что, может, и права была маменька, когда о женитьбе говорила.
Или нет. Не права.
Вот оженили б его, а он бы Устинью увидел. И что потом?
И ничего. То есть ничего хорошего. Что ему делать с любой другой женой? Ненужной, нелюбимой, постылой? То-то и оно.
А сможет он на Устинье жениться? А почему бы и нет. Не холопка, не крестьянка – боярышня из старого рода. Заболоцкая, а это о чем-то да говорит.
Когда государь Сокол пришел на Ладогу, его ближники с ним пришли. И родовые имена себе по увиденному нарекли.
Ижорский – стало быть, поместье его вблизи Ижоры. Заболоцкий – за болотом. Так что род у Устиньи старинный. Может, матушка против и не будет.
Попросит-ка он дядюшку с ней поговорить. А сам и послушает.
Михайла тоже стоял в храме, в свите царевича.
Да, пока ему денег не перепало, ну так что же? Еще все впереди.
