Вот она стоит, его красавица, глаза опустила. Молится. И не играет, Михайла видит, вся она там, в молитве. Сосредоточена, глазами по сторонам не стреляет, как иные вертихвостки, о чем-то возвышенном думает. И лицо у нее такое… В свете свечей она кажется неземной красавицей. Толстая коса чуть не до колен падает, лента в ней блеклая. Золотом вышита, а волосы все одно роскошнее. Рыжие? Каштановые? Такой оттенок богатый, густой…
Вот младшая ее сестра, та просто рыжая. Некрасивая.
А стоит рядом, глазами так по сторонам и шарит. Боярыня ее раз одернула, два, да и отвлеклась.
Тут-то Михайла шаг вперед и сделал.
Не знал он, какой из боярышень удастся записку подкинуть, но Устинье не стоит, наверное. Она одну записку сожгла – и вторую сожжет. А вот Аксинья…
Михайла вроде бы и ничего не делал, просто мимо прошел, кажется, даже и не коснулся – и улыбнулся. Руки-то память не потеряли, руки помнят.
Руки делают.
Это с мошной он не рассчитал, не подумал, что та тяжелая, вот Фёдор сразу и спохватился. А с записочкой – чего там! Легко!
Аксинья вся побелела от переживаний, веснушки некрасиво выделились, но записку не отбросила. В руке сжала.
Прочитает. Вот и ладненько, мошну вернуть надобно. А там и поближе к своей красавице подобраться. Пусть через сестру ее, пока и так ладно будет.
Михайла еще раз огляделся по сторонам.
Нет. Никто не заметил.
На хорах было тихо и чинно. Никто не болтал, не перешептывался, людей вообще было всего несколько. Зато какие!
Давненько маленький храм таких не видывал… да просто никогда! Царица Любава пожаловала! Сама, как есть. И боярышни при ней, и лекарь, вдруг ей дурно станет.
Устроилась, молится.
Наверное.
На самом деле государыня Любава Никодимовна разглядывала людей внизу. Подозвала к себе Адама Козельского:
– Которая?
Адам разглядывал женщин внизу.
Платки, платки… Да что там поймешь, под теми платками? Вот в Лемберге или Франконии – дело другое! Женщины там более раскованные, более дерзкие, а как приятно на них сверху посмотреть! Когда они в декольтированных платьях! Это ж пиршество для взгляда!
А тут?
Впрочем, вот, кажется… точно! Коса, простой сарафан, рядом с ней мать и сестра…
– Вот эта, государыня.
Любава с интересом разглядывала неподвижную девушку. Сверху мало было видно, но кое-что она оценила. Спокойно стоит, руками не дергает, по сторонам не оглядывается, молится. Это хорошо. Платье скромное, коса длинная.
Движения… движения тоже хорошие.
Федя тут…
Пришел повидаться с зазнобушкой? Ан нет, сыночек на нее смотрит, а та – нет. Той ни до чего дела нету. Значит, не свидание у них, просто Феденька сам пришел.
Интересно…
– Адам, ты говорил, она видела моего сына?
– Да, государыня.
– И узнала? Когда он пришел с тобой?
Адам задумался:
– Мне кажется, узнала, государыня. Она так говорила иногда… осторожно.
– А записку все равно не взяла.
– Не взяла, государыня.
Это Фёдору казалось, что он так незаметно действует. Может, Устинье. А хороший лекарь – он все видит, что рядом с больным происходит. Даже и то, что ему бы видеть не надобно.
– Цену себе набиваешь? – словно бы под нос, пробормотала государыня.
Но Адам понял правильно. И ответил:
– Если ты, царица, моему опыту доверяешь…
– Когда б не доверяла, тебя б здесь не было. И брат мой тебе себя доверил.
– Оправдаю, государыня. Отслужу.
Любава медленно кивнула. Мол, попробуй только не отслужи. Голову оторвут. Последней. После пыток. И вернулась к тому, что ее интересовало.
– Ты что-то подметил?
– Мне показалось, не в радость ей внимание царевича.
– Вот как? Какая-то девка… не много ли она о себе понимает?
Адам понял, что сильно подставил девушку. И быстренько качнул головой:
– Нет, государыня. Все она правильно о себе понимает.
– Да-а?
Прозвучало это угрожающе. Медведица поняла, что кто-то не оценил ее медвежонка, и теперь осматривала когти, вострила клыки…
– Она из бедной семьи. Так что все понимает правильно. Жениться на ней царевич Фёдор никогда не сможет, горлица орлу не пара. А поиграть и бросить – у нее тоже честь девичья есть. Вот она и не оказывает ему внимания, чтобы не играть да напрасных надежд не давать.
– Думаешь, место свое знает?
– Кажется мне, так, государыня. А уж дальше тебе решать.
– Хм-м-м… Посмотрим.
Но голос уже был спокойным. Адам понял – угроза миновала. И почему-то порадовался.
Ему спокойная и рассудительная боярышня просто понравилась. Нет-нет, не в том смысле, что Фёдору или Михайле. А просто как хороший и добрый человек.
Как человек, который понимает в медицине, который выполняет все назначения, ухаживает за своей нянюшкой самостоятельно… таких мало.
Другая бы свалила все на холопок, а сама не то что не приглядела бы – стакан воды не подала. Хорошо, что государыня больше не гневается, а смотрит с любопытством. Может, и обойдется все?
Кто знает…
Помолиться, что ли, раз уж в храм пришел? Хоть и не левославная это церковь, а все одно – христиане [23].
И Адам перекрестился на распятие.
Если бы кто-нибудь увидел боярина Данилу, сильно задумался бы.
Завидовать или посочувствовать?
