На трон ему не хотелось. А маменьке так очень даже его царем мечталось увидеть. Вот и сидела б там сама, неймется ей…
– Маменька, Борис женат, и дети у него будут.
– Будут, конечно. А ты не женат. И деток у тебя нет, а мне так внучка хочется. Или внучку на руках подержать. Феденька, старею я…
А наследник во все верит, конечно. Сказал бы кто царице, что она стареет, дня бы не прожил. Каблучками затоптала бы. Дорогих сафьяновых туфелек. Но Фёдора надо было уговаривать.
– Маменька, ты у меня молодая и красивая. Самая лучшая. Тебя с боярышнями рядом поставить, никто и не догадается, что у тебя сын есть.
– Льстец, – улыбнулась царица, сына по руке погладила. – Феденька, жениться бы тебе.
– Маменька…
– Понимаю, абы на ком не хочется. Так я тебя и не уговариваю. Скажи, а по душе ли тебе боярышня Заболоцкая? Устинья?
Фёдор словно конь на скаку остановился. У него, кажется, даже лицо сплющилось.
– Маменька? Ты… откуда?
– Знаю откуда? Дядя твой рассказал, что заинтересовала тебя боярышня. Неуж это такой секрет?
Фёдор поморщился.
Секрет, не секрет… понятно же. Дядя – человек подневольный. Это Руди сам решает, что сказать, о чем промолчать. А дядя что та глина, в любых руках поддаваться будет.
– Я сам хотел сначала посмотреть. Подумать.
Любава кивнула.
– Прости дядю, не со зла он. И я не со зла. А все-таки что ты о ней думаешь?
– Не знаю, – сознался Фёдор. Днем раньше сказал бы он, что нравится ему Устинья. Что сильно нравится, может, и люба она ему. А сейчас… вспомнил Элизу – и словно мертвечиной повеяло. – Не знаю, маменька.
– А как узнаешь, так скажешь мне?
– Конечно, маменька.
– Я тогда пока с Борисом поговорю, чтобы разрешил он тебе жениться.
– Про Устю скажешь?
Устю.
Это сказало царице больше, чем час рассказа. Ежели она уже для него Устя… значит, думал он о ней, примерял уже, загадывал. О чужом человеке, о безразличном, Федя не сказал бы так.
Можно с Борисом поговорить.
– Не скажу пока, Феденька. Ни к чему. Там еще Маринка его, ей такое знать не надобно. Попортят еще девку.
И снова впилась глазами.
Фёдор так и дернулся, вспыхнул, кулаки сжал.
Да, зацепила его эта Устинья. А царица ее видела, девушка правильная. Спокойная, рассудительная, вроде как покорная… она еще разузнает, но для ее сына – в самый раз. И прекословить не будет, и верховодить не попытается. Как была Любава главная для сына, так и останется. Это правильно.
– Думаешь?
– Уверена я в том. Для Маринки твоя свадьба поперек сердца станет. Она будет что змея ядовитая… да все равно я хитрее. Поговорю я пока про твою свадьбу, чтобы Борис разрешил сватов заслать. А имя потом назову.
– Хорошо, маменька. Делай, как лучше будет.
– Сделаю, сынок. Ты знаешь, люблю я тебя, ничего тебе во вред не допущу.
– Знаю, маменька.
Любава гладила сына по волосам и думала совсем о другом.
Аксинья над вышивкой грезила, когда в светлицу бабка вошла.
Так-то Агафья прабабка, конечно. Но век бы Аксинье ее не видеть! Не любила она Агафью за ее внимательные глаза, за злой язык… за то, что Агафья тоже ее недолюбливала.
– Сидишь? Ворон считаешь? Много ли пролетело?
– Прабабушка? С приездом тебя. – Аксинья хоть и стискивала кулаки, а поклонилась.
Агафья подошла поближе, вгляделась.
Нет, тут смотреть не на что. Сила не проснулась, душонка как была мелкая и завистливая, так и осталась. Сразу видно, злится Ксюха на Устинью, злится – и поделать ничего с собой не может. И не хочет. Ей и так живется.
– Ну-ка, иди сюда. Опрыщавела вся, веснушками в три слоя пошла. Да не красней ты со злости, я не просто так. Вот тебе мазь, будешь на ночь лицо умывать и ею натираться. Все пройдет через месяц, как и не бывало.
Аксинья за эти слова мигом прабабку простила:
– Бабушка! Ой, спасибо тебе!
– Не благодари. А нос мажь почаще, прыщи девицу не украсят. Не сватался еще никто?
– Нет, бабушка.
– Поговорю я про то с Алешкой. Ты уж заневестилась, скоро сарафан на груди порвется. А ты сидишь, лавку протираешь.
Обида была забыта окончательно. Кстати, грудь у Аксиньи больше, чем у Устиньи, и девушка этим очень гордилась. Сарафаны обуживала в груди, вышивкой подчеркивала, внимание привлекала, бусы носила…
– Поговори, бабушка. Вот хорошо было бы…
– Поговорю. И с Устиньей не ругайся. Поняла?
Аксинья нахмурилась:
– Бабушка…
– Ты помолчи да послушай. По обычаю-то старшую вперед младшей выдают. Да у нас так получилось, ты в возраст вошла, а Усте бы еще дома посидеть. Будешь скандалить – я с отцом твоим ничего поделать не смогу. Он мне первый и скажет, чего тебя замуж выдавать, когда ты со своей дурью ничего поделать не можешь.
На дурь Аксинья обиделась.
Но… выйти замуж вперед Устьки?
Это стоило прикушенного языка.
– А… за кого?
