Она не умеет убивать. Но убьет!
Ударит – это без сомнения.
Никто из наемников ее не пожалеет. Ну и она не будет беспомощной жертвой! Довольно – прошлую жизнь ей испоганили, теперь и эту хотите?
Не будет по-вашему!
Оглядываясь на каждом шагу, Устя выскользнула из домика – и зашла за одно из деревьев.
Шаг, другой… а потом найти ее уже и невозможно, в осеннем-то лесу. Как хорошо, что похитители ее не раздевали! Как была, так и связали!
Душегрея на ней хоть и плохонькая, но от осеннего холода пока убережет. И сапожки хорошие, крепкие и теплые.
Если не заблудится, справится. Но пока главное – уйти от преследователей. Ежели это лес, то лес у нас по правому берегу государыни Ладоги. Лес… да, вверх по течению.
А значит, надобно нам на север – и выйти к реке. А там уж она домой доведет…
Устя подняла голову. Посмотрела на звезды.
Север?
Ага, ей – туда. И Устя, не обращая внимания на шум и крики за спиной, поспешила к реке. Пусть наемники сами с медведем договариваются. А у нее свои дела.
– Птичка в клетке?
– Да, боярин.
Истерман, строго говоря, боярином не был, но что там наемнику? Авось язык и не отвалится почествовать? Ему и ничего, а боярину приятно.
– Передай главному. – Истерман достал из кармана кошель, в котором звенело серебро. – Завтра остаток отдам, как приеду.
– Хорошо, боярин. Будет как скажешь.
– Что девка?
– Спит. Мы ей зелье заморское дали, на платок капнули да и к морде прижали. Она и спит…
– Понятно. Не тискали, не лапали?
– Пока нет, боярин. Ты ж сказал…
– Я от своего слова не отказываюсь. Все, передай Хорю, к полудню будем.
Наемник поклонился и убрался восвояси.
Истерман довольно потер руки.
Все складывается как нельзя лучше. Уже завтра Фёдору будет наплевать на заносчивую девку. Может, дня три потешится. А потом…
У всех девок между ног одно и то же, Руди знает. И одна не лучше другой. Чего ради них рисковать? Чего себя переламывать? Поиграет Феденька, да и кинет ее…
Может, потом и Руди испробует, что останется. Видно будет.
Что ж.
Завтра, к полудню…
Медведь потешился на славу.
Два человека, три лошади. И злобный, как хорек, Хорь, который обнаружил, что птичка улетела.
Ни бабы, ни веревки.
По лесу неслись такие ругательства, что листья с деревьев опадали. Впрочем, кроме листьев, никто и не реагировал.
Устинья уже была достаточно далеко и не слышала, наемники, хоть и были рядом, и не такое слыхивали. А медведь…
А медведь был доволен и счастлив.
Он и с собой мясо унес, и знал, что большая куча мяса осталась в лесу. И он завтра еще за ней придет.
Он наестся и уляжется спать. И будет крепко спать до весны.
Зов не обманул.
Хороший зов, правильный.
Медведь его запомнил. Случись что – он снова придет. Мясо – тоже хорошо. Правильно.
И медведь с удовольствием заглотил кусок конины.
Устя вышла к Ладоге достаточно быстро. И едва не расплакалась от облегчения.
Да, река, пока еще не город. Но – государыня Ладога! Широкая, раздольная, свинцово-серая в ночной темноте. А еще… холодно!
В лесу тоже нерадостно, но рядом с рекой и вовсе грустно. От нее влага, сырость, промозглость…
Так что Устя кое-как спустилась к воде, благо берег был пологий, и от души напилась. Потом съела хлеб и еще попила воды.
И спокойно пошла вдоль берега, по траве, вниз по течению. Рано или поздно она выйдет к городу. Искать ее?
Может, и будут. Да кому в голову придет, что она так поступит?
Что бабе положено?
Правильно, с воплем ужаса по лесу метаться, пока ее не сожрет кто. Или разбойники не найдут.
Вот и ладно. Пусть кто хочет, тот и бегает, а ей некогда.
Ей домой пора, там небось маменька себе места не находит.
Устя крепко сжимала нож и шла домой.
Она не задумывалась о том, что хорошо видит в темноте. Ее не удивляло, что она никого не встретила на своем пути, ни птиц, ни зверей. Да что там!
Ночные бабочки – и те к ней не подлетали.
Внутри ровно и спокойно горел черный огонек. И Устя ничего не боялась.
Умирать не страшно и не больно. Она уже умирала, она знает…
Река медленно катила свои волны, шептала что-то юной волхве. Успокаивала как могла.
Все ты делаешь правильно, Устяш-ш-ш-ша, все хорош-ш-шо…
Среди ночи проснулась старая волхва.
Сердце сдавило. Трепыхнулось, опять отпустило…
Неладное что-то.
Устя?
А больше не за кого ей было волноваться. Что-то неладное творится с внучкой, бабушка то понимала, а сделать ничего не могла, слишком она далеко. Слишком. Только и оставалось, что молиться. Села на лавке, зашептала просьбу к Живе-матушке…
Долго звать не пришлось – отозвалась богиня.
Словно солнышком теплым повеяло, и поняла Агафья, что происходит.
Плохо сейчас Устинье.
Тяжко, сложно. Но поняла также, что справится ее внучка. Сильная она. Сильная и умная.
Богиня, помоги ей.
Мои силы возьми, а ей помоги…
И показалось Агафье, что ее снова теплым погладили.
Не надо.
Не жертвуй собой, ни к чему это сейчас. Все будет хорошо, Агафьюшка. У каждого своя дорога, у каждого своя ноша. Ты свою неси, а уж за богиней долга не останется.
