Устя хлюпнула носом – и пошла рядом с волхвой, подозревая, что ее злоключения закончились.
Хоть сегодня…
Хоть ненадолго…
Ей бы взвара горячего с медом, да ноги попарить, да носки теплые. И мокрую одежду снять. А потом… потом она с чем угодно справится!
– Илюшенька, беда у нас!
– Матушка, что случилось?
– Устенька пропала!
– Устя? – С Ильи и усталость слетела, куда и что девалось?
Боярыня только всхлипнула:
– Пошла на торжище – и не верну-у-у-у-улась.
Илья почесал в затылке.
А что делать-то?
– Стража?
– Илюша, да что ты! Тихо все делать надобно! Отбор же…
Про отбор боярич знал. И понимал: случись хоть какой шум, хоть какой ущерб репутации, и Устинью никуда не позовут. Так нельзя.
А что можно?
Стражникам заплатить?
Людей на улицы отправить, про Устю расспрашивать?
Так что холопы-то смогут?
Тут решать что-то надобно, а что?
– А батюшка что сказал?
Евдокия Фёдоровна замялась.
Сказать, что супруг напился, чтобы не решать ничего? Что сказать-то?
Илья и сам понял.
– Матушка, может, сказать, что не Устя, а Ксюха пропала? Ее и поискать? Чай, схожи они?
– А коли не найдется Устинья? Ведь и такое быть может? Обеих опозорить?
– Найдется!
Евдокия Фёдоровна в пол смотрела, глаза прятала.
– Мам, ну что ты…
– Боюсь я за нее, Илюшенька. Устя хоть и не скажет, но беда рядом с ней ходит, неуж ты не понимаешь?
– Маменька…
– Отец ведь тебе рассказывал. И про боярина Раенского, и про государыню…
Рассказывал. Только вот у Ильи оно сильно в уме и не держалось.
Тут же царица!
Мариночка!
Глаза черные, волосы шелковые, губы ласковые… о чем вы? Какая сестра?
– Матушка, да не о том я…
Глупостей Илья наговорить не успел. Зашумели во дворе. Илья и выглянул.
Вот первый раз был он так удивлен.
Стоит посреди двора подросток в простой рубахе домотканой, в портах некрашеных, светлые волосы тесьмой перетянуты. И грамотку протягивает.
– Поздорову ли, боярин? Алексей Заболоцкий?
– Илья я… – удивился боярич.
– Грамотка для боярина у меня. И весточка. Когда дозволишь молвить…
– Дозволяю, – растерялся Илья. – Сюда иди, чего уши чужие радовать?
Парень и пошел. Подал грамотку и уже тише, только для ушей боярича и боярыни:
– Боярышня, Устинья Фёдоровна, челом бьет. Просит приехать за ней да платье какое привезти. Сама она домой идти боится.
Боярыня ахнула:
– Жива моя доченька?
– Я в святилище живу, – просто сказал мальчишка. – Боярышня незадолго до рассвета пришла, попросилась к нам. Волхва ее пустила, а мне приказали грамотку на подворье отнести да сделать все по-тихому.
Илья выдохнул:
– Матушка, поеду я за Устей? Сейчас колымагу заложим, а ты пока одежду собери и поблагодарить чем… что там батюшка?
– Сейчас посмотрю я, сынок.
И Евдокия Фёдоровна стрелой сорвалась с места.
Нашлась ее доченька!
ЖИВАЯ!!!
Может, и не умела боярыня детям свою любовь показать. Может, и не говорила о ней ежечасно, и не целовала их, и не ласкала, и делами домашними постоянно занята была. Так ведь не это важно.
Любить-то она их все одно любила. А это главное.
Не слова, а дела.
А дело…
Боярин Заболоцкий еще спал после вчерашнего, когда тряхнули его.
– Проснись, Алешенька! Устя нашлась!
До боярина еще и не дошло сразу, кто нашелся, чего случилось… боярыня это предвидела. А потому и рассолу в кружку налила заранее. Холодного, свежего…
Вот к концу кружки и память вернулась, боярин за голову схватился:
– Устя!
– Живая она. В святилище Живы.
– Ох-х-х…
– Илюшка за ней поедет сейчас. Я ключи от кладовых ему дала…
– Денег возьми. Рублей двадцать или тридцать… знаешь, где лежат. – Боярин упал обратно в подушки.
Сил не было. И голова трещала… вино плохое! С медовухи у него отродясь такого не бывает! Сколько ни выпей!
Ладно! Коли дочь нашлась, с остальным жена и сын разберутся. Все, считай, в порядке [43].
Опять же, разве неправильно он поступил? Проблема-то решилась, и без него! А так бы сколько он промучился, считай, всю ночь? Правильно, только в следующий раз не вина надо выпить будет, а медовухи.
Боярыня и отправилась разбираться.
Денег взяла, аж целых пятьдесят рублей, тяжеленький мешочек получился. Меда приказала погрузить, окороков несколько, так, еще кое-чего, по мелочи… за дочь не жалко.
Для Усти одежду собрала. Илья в колымагу сел, да и поехали вместе с мальчишкой.
Ох, только б все обошлось!
Только бы все обошлось!!!
Не хотелось Илье в рощу ехать. Ой не хотелось.
Да кто ж его спрашивал? Отец сейчас не поедет, оно и понятно. А что Илюше остается? Не мать же посылать?
Вот и ехал, и чувствовал себя чем дальше, тем хуже. Укачало, наверное.
Доехал до берез да там и вылез. Нехорошо как-то, когда тебя в священной роще выворачивает.
Спутник его на это посмотрел да и растворился меж белых стволов. А Илья остался.
В желудке у него словно еж ворочался. Жирный такой, с кучей игл…
Долго ждать ему не пришлось. Ветви шелохнулись – и вдруг спеленали его, подхватили, поддержали.
– Замри и не шевелись, человек.
И на виски легли прохладные женские ладони.
Илья взвыл от боли. Теперь еж перебрался из желудка в голову. И две самых острые иглы пронзили ее насквозь.
– За что?!
– Не двигайся! – прикрикнула женщина. – Стой, если пожить еще хочешь!
