– Здрасте, приехали! Это его ребенок. При чём тут работа и новые отношения? Он ее с младенчества растил. Говоришь, я гомиков в глаза не видела? А ты, прости меня, детей. Теоретизировать тут неуместно. Ребенок просто есть, и с ним нужно просто жить. Да, приходится подстраиваться как-то, в чём-то ограничиваться, но это естественно, как дышать. Я, например, гораздо меньше Хэнка понимаю. Чего это вдруг он воспылал чувствами к ребенку, которого прежде в глаза не видел, и знать-то о ней ничего не знал? Работа детектива, кстати, тоже не идеальная для образцового родителя. И жены, насколько я понимаю, нет. Общаться с детьми не умеет, по ночам за преступниками бегает. Вот кому обуза, так обуза. И самое главное, целый год уж как он нарисовался, а Моника всё еще не привыкла.
– Не его вина. Приемные родители влияют.
– Эй! Ты на чьей стороне? Патрик клянется, что они ее не настраивали.
– Специально не настраивали, но она же чувствует, что он для них, как удав для кроликов.
– Ясно. Ты за него. За этого противного быка-осеменителя. Сделал свое дело и отчалил. Загулял на годы, теперь явился – подавай, что мое. Так справедливо, по-твоему, да?
– Нет, конечно. Успокойся. Пусть твой Патрик мне позвонит, я буду представлять его интересы.
– С такими мыслями о нём и его ребенке?
– Да успокойся, всё я понимаю. Только вот с предложением руки и сердца, по крайней мере, повремени. Познакомься хотя бы поближе. Вдруг, еще сама передумаешь.
Настроение от такого разговора, мягко скажем, не улучшилось. Утренний кураж пропал. А для полного счастья Хэнк заявился, как только готов был для него отчет. Чуть ни в ту же секунду.
«Собачье чутье у мерзавца».
– Могли бы прислать кого-нибудь, детектив. Или я бы передала со своим помощником.
– Мне тоже приятно снова увидеться с вами, доктор. Кроме шуток, я понимаю, какое впечатление вчера произвел, хочу извиниться. Вспылил, наговорил много лишнего. Отнеситесь снисходительно, если можете. В конце концов, почему Салли заслуживает снисхождения, а я нет? У нас же равные права.
– Салли добрый человек и сам готов проявить терпимость, к вам, в частности. А вот о вас ничего подобного сказать нельзя. И вообще, детектив, зачем вам маленькая дочка, если вы такой вспыльчивый? Дети, знаете ли, нервируют.
Он ничего не ответил, без спроса уселся на стул и стал просматривать отчет о вскрытии.
– Бедняга тоже был из этих. Второй за неделю, кстати. Кто-то открыл охоту на гомосеков? Как считаете, док?
– Быть может, это вы? Я бы не удивилась.
Зановски заржал.
– А что? Хорошая версия.
– Доложить о ней вашему капитану?
Не слишком остроумно, но лучшего в голову ничего не пришло. Так он ей неприятен, чуть не до слёз.
– Что вы всё доложить, доложить? Вчера я был псих, сегодня убийца. Как это до вас меня никто не скрутил и не связал покрепче?
– Я вот тоже удивляюсь.
– Слушайте, миз Дуглас, ведь я вам так же неприятен, как мне ваш голубой дружок.
– Это правда.
– А чем же ваша неприязнь лучше моей? Почему ваши чувства верны и логичны, а мои деструктивны и неадекватны?
Хэнк кивнул, помахал на прощанье отчетом и вышел.
