Хелена выруливает на подъездную дорожку к двухэтажному фермерскому домику, где она выросла, с каждым моментом все больше чувствуя себя на месте в этой совсем юной собственной версии. Домик кажется меньше размером и отнюдь не таким представительным, каким он ей запомнился, а совсем хрупким, особенно на фоне синей горной гряды, протянувшейся через равнину в каких-то десяти милях отсюда. Хелена паркуется, выключает мотор и смотрит в зеркало заднего вида на себя в шестнадцать лет.
Ни единой морщинки.
Зато полно веснушек.
Чистый, ясный взгляд зеленых глаз.
Совсем дитя.
Дверь пикапа скрипит – она открывает ее плечом и ступает в траву. Ветерок несет с собой сладковатый влажный аромат расположенной неподалеку молочной фермы – безусловно, если у дома и есть запах, то именно этот.
Хелена с непривычной легкостью взбегает по истертым ступеням крыльца.
Первое, что она слышит, отворив дверь и шагая внутрь – приглушенную разноголосицу из телевизора. Другие звуки доносятся из кухни в конце коридора, идущего от самой лестницы – там что-то размешивается, позвякивают кастрюли, льется вода. Дом наполняет аромат запекающейся в духовке курицы.
Хелена заглядывает в гостиную. Папа сидит в кресле, задрав ноги на стул, и делает то же самое, что делал каждый вечер рабочего дня, насколько ей помнится из детства – смотрит выпуск «Всемирных новостей». Ведущий сообщает, что Нобелевская премия мира присуждена Эли Визелю[25].
– Как прокатилась? – спрашивает папа.
Она понимает, что дети чересчур зациклены на себе, чтобы по-настоящему разглядеть собственных родителей, пока те в расцвете лет. Сейчас она видит папу таким, каким никогда раньше не видела. Молодой, красивый. Ему еще сорока не исполнилось. Она просто глаз не может оторвать.
– Прикольно. – Собственный голос кажется ей странным – он слишком высокий и мягкий.
Папа оборачивается к ней от телевизора, но она уже успела вытереть слезы.
– Завтра мне машина не нужна, уточни у мамы – если она тоже никуда не собирается, можешь на ней в школу поехать.
С каждой секундой действительность все тверже, все основательней.
Хелена подходит к креслу, наклоняется и обвивает руками шею отца.
– Это еще зачем? – спрашивает он.
От него пахнет одеколоном «Олд Спайс», отросшая за день щетина слегка скребет Хелене щеку – она чуть было снова не ударяется в слезы.
– Потому что ты мой папа, – шепчет она.
Потом проходит в кухню через столовую – мама, опершись на кухонную стойку, курит и читает женский роман в мягкой обложке. Последний раз Хелена видела ее в доме престарелых рядом с Боулдером двадцать четыре года спустя – тело еще кое-как держалось, сознание уже угасло. Всему этому только предстоит случиться. Сейчас на маме голубые джинсы и блузка на пуговицах. Завивка и челка по моде восьмидесятых – и это лучшее время в ее жизни.
Хелена пересекает кухоньку и крепко обнимает маму. Она снова плачет и не может остановиться.
– Хелена, что случилось?
– Ничего.
– Ты что, машину стукнула?
Хелена отрицательно мотает головой.
– Просто эмоции.
– С чего вдруг?
– Сама не знаю.
Она чувствует, как материнская рука гладит ее по голове, от мамы пахнет сигаретным дымом и сквозь него духами – как обычно, «Эсте Лаудер».
– Когда взрослеешь, всегда немного страшно, – говорит мама.
