Однажды мать Лауру застала нас у себя в доме, в Писи, танцующими под музыку, которую передавали по радио. Мы соревновались, танцуя по очереди. Лауру, не умея импровизировать, все время повторялся, а я, напротив, с помощью танца каждый раз интерпретировал музыку по-новому. Несмотря на дилетантизм, я получал удовольствие от этой забавы. Она начинала мне нравиться. Мать Лауру вошла в самый разгар нашего «поединка» и была настолько очарована моими движениями, что не смогла нас остановить. И только в конце, не выразив никакого недовольства, а наоборот, желая приободрить, сказала: «Если будешь учиться, ты далеко пойдешь, Эмануэл».
Не помню, что ей ответил, подумав, что она надо мной подшучивает. Только позже я понял искренность ее слов. Тогда мы продолжили танцевать. И с тех пор мать Лауру стала меня всем расхваливать, рассказывая, что я танцую, как не умеет больше никто.
Я испытывал огромное наслаждение от танца, отдавая всего себя во власть ритма. По сравнению с теми фигурами, которые я когда-то разучивал, движения и удары капоэйры выглядели не такими уж трудными.
Погруженный в эти досужие рассуждения, я почти дошел до Пелуринью. Улица опустела. Лишь немногочисленные парочки, охваченные любовным энтузиазмом, вдруг откуда-то выныривали и, как будто по мановению волшебной палочки, неожиданно исчезали. Вместо исчезнувших появлялись другие, поднимавшиеся или спускавшиеся по склону и тоже куда-то пропадавшие.
Медленно продвигаясь вдоль домов, занятый своими странными мыслями, возможно, навеянными ярким зрелищем капоэйры, я лишь в последний момент понял, что стою перед входом в монастырь.
Ступеней было немного. Они были очень широкие. По крайней мере, производили такое впечатление с улицы. Так мне показалось в ту ночь. Я решил устроиться в углу, чтобы не оказаться на сквозняке, и, оглядевшись по сторонам, расчистил себе место и сел у самой стены. Так меня труднее было обнаружить. Затянутое облаками небо грозило дождем и, прежде чем раскинуть ноги в стороны и удобней устроить голову и руки, я обратился к Всевышнему с просьбой стать моим заступником и не посылать дождя. Скоро приготовления ко сну были закончены. Позже, когда придет время, из пакета нужно будет вытащить одежду и сделать из нее что-то вроде подушки. Ничего не забыл? — Ничего.
Но запоздалый ответ на этот вопрос последовал через несколько минут. Им стала острая боль в животе, свидетельствовавшая о том, что кишечник несколько дней не опорожнялся. Боже мой! Это был грозный предвестник, требовавший незамедлительных действий. Куда бежать? Поднявшись, я сделал несколько шагов в одну сторону, потом — в другую. Боль не отпускала. Наоборот, колики усиливались, и у меня от них темнело в глазах. Я бегом бросился в том направлении, где свет не горел и не было видно открытых дверей. Впереди, в верхней части подъема — идеальное место для таких дел. Однако, как на зло, появились люди, что-то не спеша обсуждавшие на ходу, возможно — конец праздника. Черт! Выше находилась еще одна церковь. Не знаю, какому святому она посвящена, а вот лестница перед входом в нее была широкой, длинной и просторной. Может там? Колики участились, и все, что во мне накопилось, готово было выскользнуть в любой момент. Но от спасительной темноты, необходимой, чтобы облегчиться, отделяли всего лишь два или четыре коротких квартала.
Я заторопился туда, предпринимая одновременно неимоверные усилия, чтобы ничего не случилось раньше срока. Навстречу прошла группа беззаботных людей, спускавшихся от церкви, которая, если мне не изменяет память, находилась на улице Пассу. Огромное здание постоянно было в центре внимания. Двое из группы, скорее всего, должны были заметить, как я усаживаюсь на корточки и через пару секунд не выдержали бы вони, подхваченной ветром. Прямо перед собой, не очень далеко, я успел разглядеть Лом Семи Мертвецов и как раз тогда почувствовал ужасающую резь, из тех, что можно назвать последним предупреждением. Семь мертвецов? Значит, со мной — восемь. Однако было не до шуток. Еще чуть-чуть — и я справлю нужду там, где стою. Я оглянулся назад. Никого из только что прошедших мимо не было видно. И вдруг свершилось чудо: на глаза попалась вывеска какого-то бара. Он был совсем рядом. Ясное дело, что там был и туалет. Чего же еще желать? Ничего лучшего не придумаешь. Развернувшись, я что есть силы бросился к бару. Вошел и сразу же направился к коридорчику, который, судя по всему, мог вести только на кухню или в туалет. На полпути к цели меня настиг грубый и властный окрик, разнесшийся на все заведение:
— Эй, креол[7], куда это ты направился?
Мало того, что мне и так никто бы не позавидовал, теперь нужно было еще и объясняться по этому поводу. Помню, что обе руки я держал на уровне пояса, как будто хотел выразить таким образам не только то, что чувствовал, но еще и обезопасить живот. Какие же это были муки! Злосчастный груз готов был выпасть без промедления, а этот тупица продолжал ворчать с террасы, вытирая толстые руки полотенцем желтоватого цвета:
