Долго молчать было неудобно, и я спросил про одну из разновидностей ягуаров, потому что в памяти еще свеж был спор, состоявшийся накануне, когда Блондин доказывал, что в этих местах не осталось ни одного ягуара. Он поддержал начатый таким образом разговор, сказав, что в Баии и Сержипи, даже в холмистой местности и в горах, уже не встретишь и лесной кошки. Я не согласился. Но он со знанием дела заявил, что если бы сюда даже и забрел случайно какой-нибудь бедолага, то сошел бы с ума и ему пришлось бы все время прятаться, скрываясь от браконьеров. Там, где машины распугивают птиц и менее осторожных животных, ягуар никогда не появится. Ягуары обречены на вымирание. И Блондин завелся, наверное, это была его излюбленная тема. Он рассказал о том, что ягуары не мяукают как коты, и их повадки не имеют ничего общего с лисьими. Оказалось, что лисы ориентируются ночью, прислушиваясь к кукареканью петухов, так как куры — их основная добыча, которую они обычно уносят в свои норы. Потом он, без какого-либо перехода, начал рассказывать истории, случившиеся в Минас-Жерайс. Они относились к тем временам, когда ягуары нападали на людей, крупный рогатый скот и коз. Ему известны были все разновидности ягуаров: черный, пятнистый, красновато-коричневый. Говоря о свирепости этих хищников, он, усиленно жестикулируя, разыграл целое театральное представление и только потом попробовал меня убедить в достоверности рассказанного с помощью аргументов: «Послушай, Эмануэл! Ты думаешь, что это были обычные кватис, жупурас, маос-пеладас, кагамбас или, может быть, хорьки и прочая мелочь вроде лесных котов? Так вот, поверь мне! Это были сусуаранас, или ягуары-кангусус. А они весят до ста килограммов!»
Последнее рассмешило меня. И чтобы не выглядело так, что смех вызывает лично он, я произнес несколько раз: выдумки Минас-Жерайс! Минас-Жерайс!
Эта фраза, кажется, как-то по-особому подействовала на него. Явно оттаяв, он стал рассказывать о себе, начав с самого раннего детства, прошедшего в Минас-Жерайс. По его словам, ему хотелось стать инженером, но оказался в интернате семинарии, так как отец решил сделать из него священника.
— Представь себе, я — и вдруг священник, возносящий молитвы во славу святых и святош, наставляющий юношей. Забавно! Я и до сих пор помню, как один из семинарских наставников, взявший попечительство надо мной в первые дни, со временем стал для меня в интернате вместо отца. Он ласкал меня, целовал, обнимал, усаживал на свои толстые колени и укачивал перед сном, рассказывая разные истории, как будто бы я был его собственным ребенком. Одна из его историй у меня всегда вызывала слезы. Она была о жизни Святой Терезы, которая в возрасте четырех или пяти лет убежала из дома в лес. Когда родители ее нашли и спросили, почему она так поступила, она ответила: «…чтобы меня съели волки или леопард». Она хотела провести жизнь так, чтобы потом взойти на небо, и была готова ради этого быть растерзанной дикими зверями.
Возможно потому, что моя голова была и без того переполнена всякими загадочными и необъяснимыми историями, каждый раз, слушая как толстый падре рассказывал мне об этом, я засыпал. А проснувшись, обнаруживал себя в своей постели. Наверняка он относил меня туда на руках.
Поскольку я считался вспыльчивым, трудным ребенком, то спал один, отдельно от других в небольшой комнате, которая, как теперь думаю, была кельей. Причиной было то, что отец наговорил обо мне много всякого вздора. Он таким образом хотел лишь объяснить, почему отдает меня в семинарию, но, видимо, пересолил, и даже священник возмутился и чуть было не отказал ему. Не понимаю, почему я почувствовал, что этот священник относится ко мне иначе, чем мой родитель. Такой нежности, теплоты и любви, не было в моем отце. Матери я не знал, — она умерла при моем рождении.
