В исполкомовском туалете на подоконнике сидела огромная серая крыса и грызла кусок медного кабеля. Удивительно! По милицейским сводкам последняя проводка из этого материала исчезла в городе четыре года назад — ещё в прошлом веке, а крыса нашла где-то «золотоносную жилу» и вытащила её на свет. Она сосредоточенно пережёвывала пожелтевшую от времени кабельную оплётку, и несварение желудка нисколько не пугало её.
— Козлевич на этом деле машину поменял, и оно так и осталось незакрытым, — припомнил милиционер, — генерал захлёбывался желчью, рвал и метал, из органов нагнать обещал его. А свали тогда Козлевич всю вину на крыс, и очередное звание на плечах, и с генералом делится не надо.
Он всё же не решился снять штаны и справить великую нужду — животное чувствовало себя слишком уверенно. Эта наглая крыса шевелила усами и смеялась, совсем как трудовой инспектор, только что получивший взятку.
— Бог шельму метит. А вдруг подойдёт она ко мне и откусит яйца? — эта навязчивая идея преследовала майора весь оставшийся день.
— Вот и настрелял тебе кошек! — матюгнулся он у аптечного киоска, высматривая левомицетин. — Чуть было в галифе не наложил… А то конец бы всей моей милицейской карьере.
Вислоухов вспомнил, как в далекие годы он — курсант школы милиции, нахезал в фуражку Ваньки-взводного, уснувшего на посту во время дежурства. С позором последнего перевели в другую часть, и ликованию курсантов не было предела. Вислоухова носили на руках по казарме и подкидывали к потолку, как национального героя.
Лекарство подействовало, и схватки в животе у майора прошли. Понос так и не состоялся. Честь его милицейского мундира была спасена, а ближе к вечеру, занедуживший было кинолог, оклемавшись от болей, поднялся на третий этаж к городничему, чтобы посетовать на погоду и на загруженность.
— Непруха, Иван Александрович! Сель Российской экономики не даёт прогрессу двигаться вперёд, поглощает лучшие идеи — самые смелые проекты обречены на неуспех за неимением средств.
У мэра были мутные глаза. Он тоже горевал.
— Не говори, майор! Сел я сегодня за руль, не проспавшись, дёрнул же меня чёрт… Шофёра на заднее сиденье отодвинул, форсонуть я хотел, фраернуться. И сбил вот… мирзоевскую суку. Выскочила она из подъезда прямо на лёд, и под колёса ко мне…
— Светку, что ли? — перебил его Вислоухов.
— Типун тебе на язык — овчарку, только ты не говори им, что это был я — мне стыдно… Визжала сердечная, как сирена у скорой помощи. А я за угол, словно правонарушитель.
— Я их собаку знаю, Иван Александрович, она выживет. Ты только не бери близко к сердцу случившееся и спи спокойно, никуда она не денется эта собака.
Мирзоевы решали вопрос, как быть. Искалеченное животное лежало у дверей подъезда на том же самом месте, где ещё совсем недавно чуть было не отдал богу душу Тарантул. Сломанные задние конечности неестественно вывернулись в сторону, и верхняя из перебитых лап вздрагивала с каждым биением пульса. Собака уже не скулила. Она жадно заглатывала воздух и силилась приоткрыть слипающиеся от гноя веки, чтобы прочитать приговор в глазах у хозяев.
— Не выживет, — Светлана Михайловна всхлипнула и достала из кармана носовой платок. — Хорошая была собака. От воров и от хулиганов спасала не раз.
— Другую купим, — Мирзоев тоже был убит горем. — Вот только поднимемся на ноги, разбогатеем и заплатим налоги.
— А с этой что делать-то будем?
— Дам я денег грузчикам на бутылку, отволокут куда-нибудь подальше за теплотрассу и зароют в сугроб.
На том они и порешили. Хозяева умчались решать дела, а ребята из соседнего магазина опохмелились на халяву и отнесли покалеченную собаку на помойку — пять мусорных ящиков стояли поодаль, огороженные сеткой рабицей, возле того самого детского сада, где однажды уже похоронили Танюшкину Панду. В один из них и выбросили люди собаку, здраво решив, что приедет ассенизатор и отвезет её куда надо. Деньги Мирзоева они отработали честно. Час спустя водитель санитарной машины действительно поочередно цеплял и опрокидывал ящики в кузов мусоросборника. У последнего он задумался и покачал головой. Человек не решился причинить лишнюю боль ещё живущему существу и уехал, сердечно вздыхая. Собака осталась умирать одна в железном лазарете.
Теплотрасса рассекала город напополам. Сверху она напоминала кучевое облако, растянувшееся на многие километры. В безветренную погоду сказочные кольца дышали и извивались, и казалось, что одна большая змея ползёт по городу, ныряя под мосты и переваливаясь через дороги. Это была главная городская артерия. От неё в разные стороны убегали другие разветвления, в которые в свою очередь врезались новые и новые трубы. Горячая вода обогревала каждый дом — и жилой, и служебный. В подвалах стояли вентиля, ими пользовались во время аварии, когда гнилые трубы лопались и топило соседей. Как правило, внизу была комната, в которой стояли скамейки и стол, аварийная бригада раскладывала здесь свои инструменты и переводила дыхание, если работа затягивалась. Теплотрасса дарила городу жизнь.
