Десять лет она уже не выходила на улицу. Больными ногами передвигалась еле-еле из комнаты в комнату, и, случалось, подолгу глядела в окно на капризы погоды. Менялись времена года: майская зелень тревожила память и грела, летний зной выжигал перезревшую траву, тяжёлые осенние дожди обрывали последние листья, и снег, наконец, с головой накрывал и асфальт и застывшую грязь. Но не становилось ей легче, болезни обволакивали тело всё более и более. Сын её был бы ровесником Тарантулу. Уже восемь лет, как он умер на севере, куда с бригадой строителей уехал на заработки. Задержки зарплаты в городе в то время были полгода и более. На дорогу она отдала ему пятьсот рублей — большую долю своей месячной пенсии. Дала бы и ещё, но денег не было, да и пенсию по три месяца крутили на счетах предприимчивые банкиры. Умер сын на работе. Как рассказали ей потом: хрипел он страшно в последние дни своей жизни, глубоко вдохнул, поднимая тяжёлые носилки с бетоном, и медленно осел на глазах у стоящего позади рабочего. Уже мёртвый. В Сибири похоронили его товарищи, а деньги, заработанные им, поделили между собой. Ей же в полном объёме оставили горе и слёзы. И переживала она, что где-то на далёком кладбище осела земля на его могиле, и покосился у изголовья некрашеный крест.
— Вставай, сынок, не спи.
Тарантул запутался в рукавах, освобождая окоченевшие руки. Встал, наконец, на колени и с третьей попытки, хватаясь то за лавку, то за подол старухи поднялся на ноги и еле-еле вошел в подъезд — неуверенно, словно делал первые шаги в своей жизни. А может быть и действительно первые, но в новой?..
Реанимация проходила на лестничной площадке. Чугунный радиатор излучал тепло. Человек прислонился к нему, стараясь каждой клеткой озябшего организма ожить, воспрянуть и в полной мере восстановить нарушенное кровообращение. Он тряс всеми членами тела, хватался за стены, дрожал. Тысячи иголок буравили пальцы и рук, и ног.
— Спасибо, мать, — буркнул Тарантул.
Возвращение на этот свет начиналось неласково.
— Будь здоровым, сынок… Но почему ты раздетый, и кто ты?
— Зэк я, мама… Вчерашний… Злодей. Освободился недавно, работал вот у Мирзоева, а денег нет…
— За что сидел? — тихо спросила его она.
— Сто вторая, мама, — и глубоко вздохнул.
Старуха задумалась и ещё сильнее сгорбилась. При тусклом свете междуэтажной лампочки морщины на её лице показались Тарантулу ещё более глубокими, чем на монументе.
— Хорошо, что не за душегубство, — выдохнула она наконец.
— За душегубство, — отчаянно выкрикнул он.
— Ты убил, сынок? Но кого?
— Жену, мама.
— Тяжкий грех! — запричитала она, — горько тебе, ох как горько…
— Горько, мама, необратимо, — вторил ей шестидесятилетний детина. Он ожил окончательно. Силы понемногу возвращались к Тарантулу, но минута за минутой слабела женщина, поднявшая его с земли. Она всё ещё не решалась уйти и оставить его одного на лестничном марше.
— Вот-вот упадет, — догадался Тарантул.
— Ты иди, мама, домой. Я погреюсь вот тут до утра и исчезну. Я не потревожу вас и ваших соседей… Я ничего не украду…
Он взял её под руку и проводил до дверей квартиры.
— Спасибо, сынок. Внук у меня сердитый, прибьёт, а то бы зашёл, переночевал. Целыми днями пьёт заразу — пенсию, вот, отобрал.
— Нет, мама, что ты… Ты и так меня отогрела, и с того света, почитай, достала. Второй раз народился. Отдыхай и не волнуйся — забудь.
К полуночи двинулось время. Одно за другим погасли окна в соседних домах — уснули люди. Эту ночь Тарантул решил пережить стоя. Навалившись на радиатор. К счастью, что не было запоздавших жильцов, и никто не прогнал его обратно на улицу. Кому не приходилось стоя спать, тот не поверит, что это возможно. Но и все же именно так я часто отдыхал в трамваях и в очередях, а также во время ночного дежурства на службе и на работе.
Рухнуло звёздное небо. Он опять ударился о твердь. О бетон. Задребезжали стёкла в оконном переплёте. Старая штукатурка вздрогнула и отслоилась. Из трещины, образовавшейся на стене высыпался песок. Искры мчались навстречу человеку из темноты, из бесконечности. Со стоном поднялся он на ноги и в этот раз, и снова упал. Бог любит троицу. Колени у него ныли и плохо гнулись. Послышался тихий скрип отворяемой двери и её мягкий хлопок: вдох и выдох. Только одна она в подъезде оставалась деревянной и не звонкой — тёплой, отзывчивой на человеческую боль. Из полутьмы возвратилась старуха-мать. Двумя руками держала она перед собою тяжёлый тулуп вековой давности.
— Возьми, сынок, погрейся. От покойного мужа остался, нашла вот в кладовке.
Не могла она уснуть этой ночью и долго перебирала забытые вещи. Раздетый человек в подъезде был похож на её покойного сына: такой же сутулый и мрачный, одинокий и неприкаянный. Израненный жизнью.
— Выкидывать было жалко, а я всё думала сгодиться на что, и вот…
Он утонул в бездонной одежде.
— Сколько лет ему, мама?
— Сколько живу — столько и лет.
— А сколько вам?
— Девяносто.
