Мазур поначалу поверил, но Кацуба эти интересные россказни безжалостно высмеял и объяснил, что чиновничек, несомненно, обладающий развитым чувством юмора, попросту пудрит мозги случайному иностранцу: «барбарос» и в самом деле кочуют по лесам, но к одежде и огнестрельному оружию приохотились давно, иные даже с грехом пополам читают газеты, головы не засушивают уже лет с полета, а что до людоедства — брехня, разоблаченная еще сотню лет назад. В отместку Мазур поведал Мюнхгаузену, что в его родной Сибири белые медведи по ночам утаскивают постовых на перекрестках, зимой города заметает снегом до третьего этажа, а кофе в ресторанах подается в виде кусочка коричневого льда, и несчастный клиент вынужден его сам разогревать на спиртовке. Самое смешное, тот поверил, по всему видно…
Сейчас этого болтуна, к счастью, на верхней палубе не наблюдалось. Мазур там оказался единственным живым существом. Делать было совершенно нечего, и он торчал у высоких перил, швыряя окурки в коричневую воду, время от времени перемещаясь внутри замкнутого квадрата.
В свое время конструкторы, учитывая сословные различия, которые в пору постройки корабля, конечно же, проявлялись не в пример резче, отразили их в самом неприкрашенном виде — с учетом здешней специфики, сиречь отсутствия холодов… Каюты первого класса (при неимении второго и третьего) размещались в надстройках, а палуба, занимавшая примерно половину длины корабля, была отведена для прочего народа. Незамысловато и рационально: либо ты кабальеро и путешествуешь в каюте на полном пансионе, либо плывешь на палубе, под вольным небом, питаясь тем, что прихватил с собой. Середины нет. Корабль разгорожен поперек высокой металлической сеткой — нечто подобное в свое время было на океанских лайнерах вроде «Титаника», «Мавритании» и «Бисмарка». В сезон дождей над палубой натягивается тент — этим удобства для прочих и ограничиваются.
Так вот, на палубе было гораздо веселее. Там оживленно болтали, в одном месте играли на гитаре и пели, в другом даже танцевали на крохотном пятачке, сплетничали, яростно ругались, мирились, попивали пиво и что-то покрепче, даже смотрели портативный телевизор, кто-то безмятежно храпел посреди суеты и гама, накрыв лицо шляпой, кто-то готовил на портативной газовой плитке нечто шумно шкворчавшее в кастрюле, кто-то хвалился новенькой винтовкой. Столпотворение стояло вавилонское, одним словом.
С некоторым душевным неудобством он высмотрел соотечественников, которых обнаружил еще в первый день. С дюжину непрезентабельно одетых мужичков сбились в тесную кучку, разливая из пары больших бутылок здешнюю тростниковую водку, питье низов, бившее по мозгам почище кирпича. Естественно, оживленная беседа при этом была пересыпана самыми специфическими оборотами великого и могучего русского языка — увы, окружающие этого никак не могли оценить в должной мере.
История была по нынешним временам банальнейшая — снова несколько российских рыболовных судов оказались на приколе у здешних берегов. Родина о них, полное впечатление, забыла напрочь, посольство не реагировало, и моряки в конце концов, пользуясь здешними суперлиберальными иммиграционными законами, стали понемногу разъезжаться по стране — главным образом батрачить на плантациях. Лопес, деликатно подбирая выражения, сообщил как-то, что таких здесь уже несколько сотен.
Разумеется, Мазур и не пытался общаться с соотечественниками — прекрасно представлял, что они могли бы сказать «дипломату», пожалуй что, после очередного сосуда тростникового пойла, могли и попытаться залезть в физиономию, получился бы совершенно ненужный в его положении скандал… Муторно было на душе, вот и все, сплошной бесконечный плач о былой империи, которая в чем-то была страшной, но
В довершение всего он перехватил горящий лютой ненавистью взгляд, направленный, вне всяких сомнений, исключительно на него, — поскольку никого другого на верхней палубе не было. Хорошо еще, зло пялившийся на него юнец никоим образом не принадлежал к соотечественникам: несомненно, здешний, очень похоже, чоло, в штопаных джинсах и выцветшей синей рубашке, сидит, опершись спиной на большой узел. Скорее всего, подался из своей нищей деревеньки искать счастья в ближайший провинциальный городок, где рассчитывает найти нечто послаще здешней редьки, — а тут, изволите ли видеть, на господской половине торчит у перил этакий хлыщ, франт долбаный в белом костюмчике, наверняка клятый нортеамерикано[14], взирает сверху на муравейник плебеев. Вот так и рекрутируются новобранцы для герильеро, дай такому мачете и вбей в башку пару цитат из Маркса — и пойдет стричь головы так, что чихать устанешь…
Мазур поставил себя на место парнишки, посмотрел на себя его глазами — стало неловко. Он, насколько мог непринужденнее, притворяясь, будто вовсе не заметил горящего классической классовой ненавистью взгляда, перешел на противоположную сторону. Смотрел, как форштевень монотонно режет коричневую воду.
