Возвращение пираньи полностью

На носу появился Кошачий Фредди, бережно поставил ящик — вытащил на свежий воздух свой «антиквариат». Тут же лениво отирались оба солдатика, посаженные на корабль в целях бережения его от герильеро.

Автоматические винтовки у них были неплохи, Мазур оценил — испанские СЕТМЕ модели «Л», прицельно и надежно лупят метров на четыреста. Вот только оба вояки явно зеленые новобранцы — офицеру со стажем просечь это предельно просто. Юнцы, которых на скорую руку выучили маршировать, стрелять и разбираться в знаках различия начальников, — и выпихнули в довольно ответственную по здешним меркам миссию. Если, не дай боже, что случится — эти салабоны навоюют… К ним бы, рассуждая по уму, приставить опытного капрала, чтобы с ходу взял в ежовые рукавицы… Беззаботно бросили винтовки на палубу, олухи, заглядывают в ящик, котейками любуются, так бы и рявкнул во всю командирскую глотку, погонял строевым от правого борта к левому и обратно, а потом устроил сборку-разборку личного оружия — с засеканием по секундомеру…

— Я вашим философским раздумьям не помешала, часом?

Мазур встрепенулся, но заставил себя обернуться медленно, медленно, как ни в чем не бывало… Насколько мог безмятежно ответил:

— Бог ты мой, какая может быть философия в мозгах морского офицера?

— Но вы же еще и дипломат, — сказала Ольга, опершись на перила рядом с ним, подставив лицо свежему ветерку. Небрежно отвела ладонью упавшую на глаза золотистую прядь — знакомо, как было свойственно и той…

— Помилуйте, вот уж кто несовместим с философией, так это дипломаты, — сказал Мазур. — Это страшная тайна, но от вас я ее скрывать не могу…

Он бросал украдкой взгляды на чистый, безукоризненный профиль — и какая-то частичка сознания, оставшаяся холодной, рассудочной, прагматичной, работала, как арифмометр, прикидывая: интересно, может ли в конце концов от общения с Ольгой чувствительно поехать крыша?

Свое душевное состояние, увы, хотелось оценивать как раз в самых грубых, ненаучных терминах. Стонала душа, выла душа, как собака с перешибленной лапой, поскуливала душа — вот вам и все поэтические метафоры, других на ум не приходит…

— Можно вам задать нескромный вопрос? — спросил он вдруг.

— Попробуйте. — Она улыбнулась смешливо, дразняще, представления не имея, какую бурю вызывает такими взглядами в его душе.

— Почему — Карреас? Насколько я знаю, русских здесь никогда не заставляли переиначивать фамилии. А в фамилии «Кареев» вроде бы нет ничего сложного для здешнего языка…

— И только-то? — звонко рассмеялась она. — Я ожидала бог весть чего, признаюсь вам откровенно, коммодор… Видите ли, это постарался прадедушка. Славный герой, чуть ли не в одиночку выигравший сражения на Гран-Чуко. А если серьезно… Насколько я поняла из фамильных преданий, он хотел забыть в с е. Изменить все, понимаете? Был убежден, что та Россия погибла полностью и бесповоротно. Он прекрасно знал английский, бывал в Англии, и там запомнил очень интересную песенку. Старинную. Я не помню точного содержания, когда сама училась в Англии, пробовала отыскать в библиотеках текст, но потом стало лень… В общем, ее распевали несколько столетий назад восставшие крестьяне. Если от нас отвернулись и люди, и Бог, пойдем просить помощи у фей, эльфов и прочей нечистой силы… Что-то вроде. Он решил стать стопроцентным коронадо. Переменил фамилию, перешел в католичество — правда, до того особо религиозным и не был вовсе. Если Россия погибла, если вера не спасла ничего и ничему не помешала — следует стать другим. С тех пор мы и стали добрыми католиками Карреас. Вы его осуждаете?

— Да помилуйте, кто я такой, чтобы… — сказал Мазур. — Мне просто было интересно.

— А вы любопытный человек?

— Каюсь…

— Какое совпадение, я тоже… — не без хитрости прищурилась Ольга. — А можно, теперь я буду задавать нескромные вопросы? Это будет справедливо, я же ответила на ваш…

— Бога ради, — сказал Мазур.

— Кого я вам напоминаю?

— Простите?