Что хорошо, здесь без труда можно было затеряться в толпе, в крайнем случае попросту бродя с мизантропическим видом на периферии вечеринки. К некоторому удивлению он обнаружил, что проспавшаяся Лара, трудами хозяйки наряженная в черное вечернее платье, чувствует себя здесь как рыба в воде – немного оттаяв, на хорошем английском болтает с новыми знакомыми и при этом ухитряется ничуть не выглядеть инородным телом: полнейшее впечатление, что для нее подобные приемы ничего нового и не представляют. Попозже, правда, она немного перебрала и стала откровенно вешаться на шею какому-то молодому мачо с квадратной челюстью, но и здесь, по сравнению с парочкой столь же молодых гостей, она не выглядела белой вороной. В конце концов она со своим кавалером, стараясь перемещаться понезаметнее, ускользнула в сторону старого особняка (их тут было два, столетней постройки и более современный). Тенью следовавший за ней Франсуа поневоле отстал, оглянувшись на Мазура, сплюнул:
– Девочка в своем репертуаре...
– Слушай, кто она все-таки такая? – тихонько спросил Мазур.
– Наказанье божье, если откровенно. Ты еще не понял?
– Это-то я понял... Ничего мудреного.
Франсуа с простецкой улыбкой развел руками. Ясно было, что просить у него более конкретных сведений – бесполезно. Крайне неприятный тип, но профессионал, этого у него не отнять...
– А ты-то отчего бродишь, как печальная тень отца Гамлета? При наличии такой подруги? – Франсуа посмотрел в ту сторону. – Я бы на твоем месте...
– Прекрасная погода сегодня, не правда ли? – сухо спросил Мазур и отошел к столу с напитками.
Он и оттуда прекрасно видел Ольгу – в вишневом бархатном платье, с обнаженными плечами и руками, золотистым пламенем волос. Чуть ли не с самого начала вечеринки Мазур держался от нее подальше, а ее, что обидно, это словно бы и не особенно задевало, сначала еще искала его глазами, все реже и реже, а потом окончательно, как писали в старинных романах, окунулась в омут светских удовольствий.
Причина отчуждения – возникшего целиком по его инициативе – была банальнейшая. Мазур все явственнее и острее ощущал себя Золушкой, по-местному – Сандреллиной. Никто не смотрел на него свысока, с ним, сразу видно, держались, как с равным – как же, дипломат, полковник, выполняющий некую загадочную миссию, добрый знакомый хозяйки, – но сам-то Мазур чувствовал себя лакеем, напялившим господскую одежку и пробравшимся на бал в дом, где его никто не знает, а значит, не сможет и разоблачить.
Он был н е о т с ю д а. Чужой. А вот Ольга – своя. Это можно определить моментально, даже если бы не знал ее прежде, а впервые увидел только что. Она была здесь так же на месте, как бриллиант в маршальской звезде. Дело даже не в спокойной, светской непринужденности, с какой она двигалась, беседовала, знакомилась. Каждый жест, посадка головы, привычное движение пальцев, подбирающих подол платья, бокал шампанского, взятый у лакея так, словно не существовало ни лакея, ни подноса, а бокал сам прыгнул в руку, небрежно приподнятая бровь, улыбка и кивок, когда приглашали на танец, рука на плече партнера, кокетливая гримаска после непонятного Мазуру комплимента и многое, многое другое – все это делало ее чужой, незнакомой, прежде Мазуру с этой стороны решительно неизвестной. Дочь загадочного суперинтенданте, наследница поместий – теперь-то понимаешь, как они выглядят, – богатейшая невеста, оказавшаяся среди своих. И рядом, изволите ли видеть, засекреченный каперанг, бедный, как церковная мышь, хотя и потомок дворян, блестящих морских офицеров империи, но бесповоротно растерявший то, что они здесь сохранили... М-да. Вот теперь понятно, как они выглядели не в скороспелом дешевом фильме, а в реальности – юные барышни из хороших семей (в том числе и Мазурова прабабушка), легко выпархивавшие из карет на брусчатку Петербурга, выезжавшие, дававшие согласие на мазурку, принятые в свете, без тени неловкости и неуклюжести общавшиеся с генерал-адъютантами, камергерами, тайными советниками, великими князьями и Его величеством... Именно так они и выглядели.
Он осушил бокал чересчур уж по-русски – хорошо еще, никто не смотрел. Музыканты на помосте старались, говоря местным языком, во всю хуановскую – три скрипки, четыре гитары, страстно рыдающий корнет, восемь необычайно колоритных парней в ярко расшитых куртках, галстуках в красную полоску, широкополых шляпах. Добрая половина песен, даже не знающему языка понятно, самого что ни на есть душещипательного содержания – томная печаль, вселенская скорбь: на смертном одре должен тебе открыть, сын мой, что ты не сын мой, а дочь моя...
