— Наш эксперимент, — продолжил командир, — предусматривает как удалённое наблюдение — камеры, датчики — так и непосредственное присутствие персонала. Экспериментаторов, техников, охраны. В ночную смену — не менее шести человек. Всегда. Освещение… Я пытался включить по ходу нашего движения. Ничего. Нет напряжения. Вообще.
— Но где люди? — в голосе Ивана зазвенела сталь. Куда делись шесть человек ночной смены? Испарились?
— Не знаю, — коротко ответил Андрей Витальевич.
— Хорошо, — сказал я, — у меня вопрос попроще Который сейчас час? А заодно число и месяц? Корабельному календарю и часам я как-то не верю. Они могли показывать что угодно, пока мы находились внутри «Пути».
— Да, — командир кивнул. Глаза уже кое-что различали. Не мимику, но вот кивок в темноте различали. — В ходе эксперимента проверялось субъективное ощущение течения времени. Для чистоты опыта я тоже оставался в неведении. Могу лишь сказать, что больших отклонений не было. Дней семь-восемь, не более.
— В какую сторону? — уточнил неугомонный Антон. — Мы проспали будущее? Или нас выдернули из прошлого?
— Не знаю, — снова тот же ледяной ответ.
— Тогда что вы знаете? — мой голос зазвучал резче, чем хотелось. — Есть ли здесь устройство связи? Хоть что-то с автономным питанием? Спутниковый телефон? Есть ли запас нормальной еды и воды? Фонари, да хоть свечки? Оружие?
Последнее слово повисло в воздухе особенно тяжело.
— А зачем вам оружие? — Андрей Витальевич повернулся ко мне, и в тусклом свете догорающего Брежнева его глаза выглядели огромными, пустыми.
— Почему мне? — я фыркнул. — Всем. Прежде всего — вам. Вот выйдет сейчас из лесу — из этого леса — стая одичавших псов. Голодных. Или что похуже. Что будем делать? Закидаем их речами о мирном сосуществовании? Или будем жевать свою непростую лапшу, пока они рвут нам глотки?
— Не должно здесь быть собак, — автоматически ответил командир. — Территория огорожена, контролируется…
— Не должно или нет? — перебил я. — И потом, я ж не в лес зову партизанить, Андрей Витальевич. Просто — обеспечить минимальную охрану вверенного объекта на время отсутствия штатных сотрудников. Которые, напомню, куда-то бесследно испарились. Вместе с электричеством.
— Пустое, доктор, — отмахнулся он, но в его голосе слышалась неуверенность. — Рассветет, тогда и будем разбираться. В этой кромешной тьме мы внутри только ноги переломаем. Или шеи. И речи Брежнева нам не очень помогут. Они почти кончились.
— Что ж вы предлагаете? — спросил Олег.
— Ждать, — сказал Андрей Витальевич. — Просто ждать. Рассвет все расставит по местам.
Рассвет. Слово, от которого веяло миражом спасения. Но в этой тотальной, всепоглощающей Тьме, под небом без единой звезды, рассвет казался такой же невероятной сказкой, как и выход из могилы.
Но мы же вышли!
Мы стояли, прислонившись спинами к холодной стене объекта Каждый шорох в лесу — а шорохи были, сухие щелчки, будто ломали ветки, тихий шелест в подлеске — заставлял сердца колотиться быстрее, хотя куда уж быстрее. Брежнев кончился совсем. Тьма сомкнулась над нами, живая, дышащая, полная невидимых глаз. Мы слушали ее. Мы слушали свое дыхание — хриплое, учащенное. Слушали, как стучит кровь в висках. Слушали тиканье невидимых часов, отсчитывающих последние минуты перед тем, как что-то из этой бескрайней тьмы сделает первый шаг навстречу. Рассвет? Он казался теперь не спасением, а лишь отсрочкой. Или… предвестником чего-то гораздо худшего. Ведь что может скрываться в свете нового дня в таком месте, где исчезают люди, гаснет свет, а тьма чувствует себя полноправной хозяйкой? Мы ждали.
И Тьма была с нами.
Чтобы не дать Тьме сожрать нас заживо, мы развели костерок. Не костер — именно костерок. Маленький такой, уценённый, с распродажи. И то едва средств наскребли.
Сначала в дело пошёл второй том речей дорогого Леонида Ильича, том, прихваченный из корабельной библиотеки запасливым Иваном. В свете решений съездов и пленумов подобрали всё, что нашлось под ногами: щепки от давно разбитых ящиков, сухие, скрюченные веточки, похожие на кости птиц, сосновые шишки, обрывки какой-то промасленной ветоши — словом, всякую дрянь, что обыкновенно копится на задворках цивилизации, когда цивилизация даёт трещину. Костерок горел кое-как, плясал неровными синюшно-жёлтыми язычками, отказываясь давать настоящее пламя, больше чадил, чем грел, отбрасывая на наши лица не свет, а зыбкие, пляшущие тени, делающие глазницы бездонными ямами. Но с нас хватало и такого. Нельзя много ждать с распродажи-то, но любой костёр — маяк в море Тьмы, барьер, пусть хлипкий, между нами и тем, что притаилось за его пределами. Всё лучше, чем сдавливающая горло, звенящая в ушах Тьма, в которой можно услышать, как растет лишайник на стенах заброшенных корпусов.
