Понятно. Лучше здесь не расхаживать. Не шастать по периметру, как зазевавшиеся туристы. А то ради психологии не только мину не пожалеют. Не пожалеют и того, кто на неё наступит. Здесь всё было пропитано ложью, как здания — сыростью и тленом.
Внутри мы пробыли недолго. Воздух какой-то нехороший, пахнет плесенью, пылью и сгоревшей изоляцией. От одних дверей, укрепленных и надежных, у нас просто не было ключей. Другие двери, обычные, деревянные, покоробившиеся от сырости, либо не запирались вовсе, либо поддавались после пары сильных ударов плечом Антона. За ними скрывалось… да ничего за ними не скрывалось. Старая мебель, которую не стоило и выносить: сломанные стулья, столы с перекошенными ящиками, совершенно пустыми, портреты Горбачёва, самые дешёвые, висящие криво на стенах, покрытых пузырями отваливающейся краски. В книжных шкафах — собрания сочинения Ленина, том к тому, как саркофаги на полках. Больше ничего, только Ильич. Много Ильича. Остальное в макулатуру сдали, а на Ленина рука не поднялась?
Всё в запустении, всё забыто, всё превратилось в труху.
Наконец, мы набрели на то, что командир назвал «наблюдательным отсеком». В смысле, что именно в нём находились те, кто наблюдал за нашим экспериментом. Экспериментом над чем? Над кем? Ответа не было. Комната небольшая. Те же обшарпанные столы и колченогие стулья. На столах моноблоки числом три, из бюджетных. Мёртвые, вестимо, напряжения-то нет.
В углу — древняя микроволновка «Самсунг», покрытая налётом жира, электрический чайник, тоже ветеран. На столе — упаковка чая в пакетиках, «Красная цена», и пятилитровая пластиковая бутыль воды, наполовину пустая. Вода в ней мутновата. В мусорной корзине — скомканная, промасленная бумага. Верно, в неё заворачивали бутерброды. Всё говорило об одном: сделано крайне экономно. Приехали из города, отдежурили смену, и уехали. Никакой тайны. Только скука и запустение на минималках.
И последняя точка — караулка. А вот тут сюрприз. Два автомата АКМ висели на костылях, вбитых в стену. Костыли здоровенные, кованые, такие пулемёт выдержат, ручной. Намертво забиты в толстую кирпичную кладку. Автоматы висели прикладами вверх, стволами вниз, с примкнутыми штыками.
Антон дёрнулся к оружию.
— Не-не, так не пойдет! — пресёк движение командир. Его голос, обычно спокойный, стал резким. — Кто из вас хороший стрелок? Подчеркиваю: хороший. Хотя бы сделал тысячу выстрелов, да не куда придется, а в цель. Чтобы мог попасть в человека с трехсот метров?
Мы переглянулись. Тысяча выстрелов? В цель? В человека?
Лицо командира стало каменным. Он медленно обвел нас взглядом, в котором читалось разочарование, усталость и что-то ещё. Может быть, презрение.
Все отслужили срочную, других в полёт не брали. Только тех, кто знает, что такое подъём по зелёному свистку, привычных к тяготам и невзгодам. Потому что дисциплина. Потому что привычка к дерьму. Потому что дёшево. Наговорились за полёт, как же. Телевизора нет, а разговор не запрещён.
Иван, сержант, механик-водитель танка Т-90. Знает каждую шестеренку, его забота — чтобы дракон ползал, но стрельба из АКМ — нет, не его профиль.
Антон, который все ещё нервно поглядывал на недоступный автомат, отслужил в пехоте. Мотопехоте, ага. За всю срочку расстрелял двадцать восемь патронов. Цифрами — 28. Стрельбу зачли, её всем зачитывали, попал, не попал, какая разница.
Олег тоже стрелок. Два года тянул лямку, его в ноль шестом призывали, когда армия была другим зверем. Диким, голодным. Расстрелял… тоже двадцать восемь. Наверное, это священное число для срочников-стрелков. Как сорок дней поста.
Василий в армии был связистом. Служил год. Его мир — это провода, клеммы, эфирный треск и мат, когда связь садится в самый неподходящий момент.
Я отдавал долг Отечеству в научной роте и знаю, что на одного пораженного вьетнамца во время вьетнамской войны хваленая американская армия тратила сто тысяч патронов. Сто тысяч! Потому нас вообще стрелять не учили — пустая трата времени и боеприпаса, а потом ещё и оружие чистить — нет, увольте. По бумагам мы, конечно, все нормативы по стрельбе выполнили, без этого никак.
В боевых действиях никто не участвовал. Ну, понятно. Кабы участвовали, глядишь, и продолжали бы участвовать за хорошие деньги, а не летать на Марс понарошку за копейки и впроголодь.
Олег, стоявший чуть поодаль, качнул головой. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, как у барсука, были устремлены куда-то в прошлое, в далекие сопки или тундру.
— Мне стрелять доводилось, — произнес он обыденно — Во всякие цели. Волки, которые слишком близко подходили к лагерю. Медведи-шатуны, от которых бегут даже егеря. Один раз… да, пришлось. Не человек, но… Но живое. Очень живое и очень злое. Однако не тысячу выстрелов, нет. Геологи патроны берегут.
Командир снял с костылей автоматы. Один забрал себе, другой доверил Олегу.
Три с половиной килограмма металла и дерева. После невесомости «Пути» — немало. Винтовка рождает власть? Ерунда. Власть — это производное характера.
Кстати, о власти. И о характере.
