Во Тьме воображение работает на все сто пятьдесят. Оно крутит старую заезженную пластинку. На «Ломоносове» у нас была радиола «Ригонда» с прежних времён, и пластики фирмы «Мелодия» оттуда же. Но воображение не Мондрус, не Мулермана и не Магомаева даже выбирало, нет. Всё время повторяло: за нами кто-то наблюдает. Даже, скорее, что-то. Нечто, вот подходящее слово. Нечто, Нечто, Нечто…
Чувство было настолько сильным, что по коже бегали мурашки, а волосы на голове вставали дыбом, будто от статического электричества. Не шевеление, не шорох пугали. Пугал взгляд. Тяжёлый, безразличный, изучающий. Словно энтомолог оценивает бабочку в сачке.
Я свои казалки держал при себе. Что в них толку? Да и что я мог сказать? «Ребята, мне кажется, нас ест глазами что-то невидимое»? Мне ведь и в Антарктиде это казалось — иногда, в долгие полярные ночи, когда в сухом воздухе на лютом морозе слышен шёпот звёзд. А уж там я был точно в совершенной, стерильной пустыне, на сотни километров вокруг ни одного незнакомого человека. Да что на сотни — на тысячи! Там это было следствием изоляции, долгой полярной ночи, нехватки кислорода.
А здесь?
Здесь хоть и не Антарктида, но кто, задери меня пингвин, может смотреть на нас? Камеры наблюдения? Ну, если у них автономное питание, аккумуляторы глубокого разряда, спрятанные где-то под землёй, или где их там положено прятать, то да, теоретически. Но куда идёт сигнал? Кто оценит картинку? Призраки техников? А ещё? Ночные зверушки? Крысы размером с таксу? Лисы с горящими угольками глаз? Псы, брошенные дачниками, и теперь мстящие человечеству? Пусть смотрят. Нас всё-таки шестеро, взрослых мужиков, пусть и не спецназовцев. И моя прабабушка, к слову, была кореянкой, мне ли бояться собак. Ага, сейчас. Они, собаки, поблизости от помоек да пищевых свалок обитают, где есть чем поживиться. А здесь? Глухомань, ржавые останки секретной базы, земля, пропахшая мазутом и страхом. Откуда тут взяться собакам? Разве что вывелась новая порода, такая, что они перестали быть собаками в привычном смысле. Стали тварями, что воют на луну не от голода, а от тоски по человеческой плоти.
Так мы и коротали время, прижавшись спинами друг к другу, как повозки в старинном обозе при налёте индейцев, думая каждый о своём. Я — о том, что зря вписался, зря надеялся на Авося, святого вне святцев. Антон — наверное, о литературной славе. Командир — о долге, ответственности, отчётах. Да откуда мне знать, кто о чём думает? Знаю, о чём не думают. О женщинах не думают. Космическое питание, космический режим напрочь убивают плотское. Духовное, впрочем, тоже не процветает.
Мы молчали. Лишь потрескивание костерка и собственное дыхание нарушали тишину, отчего она казалась ещё громче, ещё опаснее. Пока на востоке не стало светать. То есть, конечно, сначала стало светать — тонкая, серая полоска, едва различимая, как потёртость на джинсовой ткани — и только потом мы, одуревшие от ночи и напряжения, сообразили, что это и есть восток. Как будто сама земля медленно поворачивалась, подставляя бледную щеку под поцелуй торжествующей звезды.
С рассветом стало не легче. Просто страхи сменили одежды. Тьма отступила, но не исчезла; она затаилась в глубоких тенях зданий, в черных окнах, и там, откуда мы выбрались.
Мы огляделись. Поднялись, заскрипев конечностями, затекшими от холода и неудобной позы. Походили, привыкая к пространству, заодно и разминая одеревеневшие мышцы.
Что ж… Действительно, старая заброшенная база. Чья? Армейская? Так сразу и не скажешь. Всё от начинки зависит, а начинку, всю эту электронную плоть, провода, приборы, пульты — давно и старательно убрали. Выпотрошили. Остался скелет. Невысокие, в этаж, редко в два, кирпичные строения, некогда выкрашенные в унылый защитный цвет, а ныне облезлые, покрытые мхом и лишайником. Они давно не знали ни ухода, ни пригляда, и медленно, неумолимо возвращались в лоно земли. Стёкла, впрочем, были целы. Возможно, благодаря заборчику, что окружал базу, заборчику из колючей проволоки, давно проржавевшей и провисшей, но таблички на проволоке читались отчётливо: «СТОЙ! ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!», «ОСТОРОЖНО! МИНЫ!». Красные буквы на зелёном фоне. Слова словами, но убедительнее были воронки, натурально, от противопехотных мин, давно поросшие чахлой, желтоватой травой. Кто видел такие раз — запомнит навсегда. Они не убивали, они калечили. Отрывали ноги. Превращали человека в окровавленный культяпок, воющий от боли на поля боя. Или, как здесь, в тишине базы.
— Эге! — хрипло выдохнул Антон, указывая на ближайшую воронку. — Как бы нам того… не вступить ненароком! Бабах — и нет ноги. Или того хуже.
Командир фыркнул.
— Это в партию вступают ненароком, Антон. А здесь чистая психология. Дешёвый, но эффективный театр.
— И воронки — психология? — не унимался Антон, его глаза бегали по земле, выискивая малейшую аномалию, бугорок, проволоку.
— А как же! — командир показал в сторону таблички. — Для правдоподобия не пожалели пяток зарядов. Или десяток. Чтобы вид был соответственный. Чтобы любопытные боялись.
