Я и себя от волнения не помнила.
Конечно, понимала, что меня не выберут, я о таком и не думала. Любопытно было.
А потом ЕГО увидела.
И — все.
Больше я ничего не помню.
Больше мне никто и не был надобен.
А ОН даже меня и не заметил. Даже когда я царевной стала, ОН не меня и не смотрел толком. Не видел, не замечал. Это я умирала от любви, это я рыдала по ночам, это я шептала его имя...
А он был равнодушен. Только один раз мы и посмотрели в глаза друг другу. Но — не надо сейчас об этом думать. Я смогу исправить эту ситуацию.
А пока мне надобно учиться.
Скоро, если история не поменяла свое течение, если дороги не разошлись слишком сильно, уже скоро будут смотрины. И до них мне надобно освоить хоть часть бабушкиной науки, чтоб потом работать самой.
И я стараюсь.
Я уже умею правильно дышать и двигаться, вижу токи силы, умею собирать ее и перераспределять, умею делиться ей с другими... это самое сложное. Но у меня хорошо получается.
Бабушка ругается, но я вижу, что она довольна. А ругает она меня, чтобы я не зазналась, чтобы не бросила так же заниматься.
Матушка нам не мешает.
Нянюшку я на ноги поставила, бабушка помогла, и няня уже через пару дней по дому летать начала, как молоденькая. А матушка ее любит. Потому и на меня не ругается.
На хозяйство у меня времени нет, но тут Аксинья помогла. Стала няне помогать, так что маменька и тут не нарадуется.
Вроде бы все хорошо.
Но время тает, утекает, его уже почти нет... время!
Как же его всегда не хватает!
— Откушай, царевич. Специально для тебя делали, старались.
Девка, которая протянула блюдо, была как раз во вкусе Истермана. Фёдор последнее время все рыженьких предпочитал, а эта была тоже хороша. Высокая, статная, с золотыми волосами... в Россе таких много. Красивая.
Блюдо опустилось на стол, царевич кивнул, и принялся наполнять тарелку.
Тушеные свиные ножки с кислой капустой, джерманское блюдо. Там такие готовят, чтобы аж лоснились от жира. Руди предпочитал более изысканную пищу, но раз уж пришли на Джерманскую улицу и в их кабак — будем кушать, что дают. Да и вкусно же.
— Какая красавица, — мечтательно произнес Михайла.
Руди покосился на него не без приязни.
Смышленый юноша как-то прижился в свите царевича. Выглядел он всегда чисто и опрятно, на язык был остер, неглуп, советы давал дельные, развлекаться умел и любил, пил, не пьянея — что еще надобно? Фёдор к нему относился с симпатией.
Михайла еще и сведения о его боярышне приносил.
Хотя что там тех сведений? Щепотка грустная.
Вроде как из поместья приехала прабабка боярышни, и теперь боярышня за ней ухаживает.
Няньку вЫходила, теперь, вот наново началось. А и понятно, прабабку там уже давно на кладбище заждались, а помирать-то, небось, не хочется. И что в том поместье?
Воды подать некому.
А тут и обиходят, и помогут...
Не то, чтобы Фёдору такое нравилось. Но — пусть.
Как боярышня за больной бабкой ухаживает, она и за мужем, небось, ухаживать будет. Привыкнет заботиться, вот и дальше так пойдет. А еще — домашняя она. Нет у нее ни милого друга, ни времени на переглядывания. Намедни скоморохи на двор приходили, так Устинья Фёдоровна к ним и не вышла даже. Занята была.
Аксинья, та вышла, посмеялась, и боярыня кривляк отблагодарила. А Устинья и не выглянула даже.
Михайле это было неприятно.
Он и затеял-то все со скоморохами, чтобы свою красавицу повидать, а ее нет, как и нет...
Ну и пусть. Пока у него другая задумка.
Фёдор осмотрел еще раз блюдо, поморщился.
Жирное мясо он уважал, но потом животом мучился по нескольку дней. А — неприятно. Сиди потом в нужнике, не вылезая. Был бы он пьян, такой пустяк его б и не остановил. Но царевич еще не напился, так что блюдо осталось без внимания.
Пока...
— Позволишь, царевич? Попробую угощение, да и к красавице подойду, поблагодарю? — Михайла выглядел невинным, как одуванчик.
Фёдор кивнул, и парень щедро сгрузил себе в миску свиных ножек.
И принялся уплетать их.
Минут десять.
Потом побледнел, позеленел... и как принялся блевать прямо под стол.
— Ты с ума сошел, что ли?! — рыкнул на Михайлу Фёдор.
Руди, будучи поумнее друга, сообразило быстрее.
— Михайла, ты...
— Не ешьте, — умирающим лебедем проклекотал Михайла, едва не сползая под стол. — Кажись, отравлено...
Онемели все.
Руди опомнился первым.
— А ну-ка...
Миска со свиными ножками была подхвачена, как есть, и вынесена во двор. Где и поставлена перед здоровущим псом. Тот, было, забрехал на людей, но оценив предложенное блюдо, решил, что надо угоститься. Мало ли, кто тут ходит, а вот такой вкуснотищи может и не перепасть больше.
И — не перепало.
Яд Михайла от души высыпал в общее блюдо. Сам-то съел немного, а собака угостилась оставшимся.
Только лапы и дернулись.
— Покушение на царевича! — раненым зверем взвыл Руди, понимая, что чудом избежал смерти. А когда б Фёдор кушать начал? Не этот парень...
Что тогда?!
Михайла довольно блевал под столом. Умирать он не собирался, он точно знал, сколько нужно съесть для нужного эффекта. Вот и скушал.
Ну, потошнит его дня три.
Пошатает чуток.
Ничего, потерпит ради такого случая.
