И указано государем, ежели хоть один ребенок есть у вас, пусть девочка, тогда разводиться нельзя. Ежели детей нет — то бесплодие. И надо выяснять — чье. А ежели хоть один ребенок есть, а сына, к примеру, нет, так на то Господня воля. И воля Живы-матушки. Не желают они этот род более на земле терпеть. Смирись и прими.
Или в храм беги, моли о прощении. Ежели смилуются боги...
Не о том сейчас речь.
Надо глашатаев разослать по городу. Пусть ездят и объявляют, что следствие ведется, что виновные будут наказаны, а кто будет расправу самовольно чинить, или порядок нарушать, того будут бить нещадно. Только так.
Ему еще беспорядков не хватало!
— Устяша, а кто это у нас Аксинье голову морочит?
— Бабушка?
— Уж сколько лет, как бабушка. А на Аксинью посмотри, да повнимательнее. Неуж не видишь? Влюблена она по уши.
Устя пожала плечами.
Не обращала она на сестру внимания, ее вина. Но Усте и не до того было, она училась чуть не каждую минуту, не до сестры тут. А бабушке-то проще, ей только учить надобно, она все вокруг видит.
— Не видела я, бабушка. С чего ты решила?
— Мазь мою она всю извела, еще попросила.
— Так прыщи же. Какой девушке такое понравится?
— Пусть так. Под глазьями у нее круги синие. Не высыпается, явно на свидание к кому-то бегает...
Устя задумалась.
Может, и договорились бы до чего хорошего бабушка с внучкой, да попросту не успели.
Загремели ворота, зашумели люди. И на подворье принялись въезжать телеги с продовольствием, фуражом, скотиной, птицей...
Вернулся хозяин.
Боярин Алексей Иванович Заболоцкий, и сын его, Илья Алексеевич.
Фёдора слегка потряхивало.
Если бы не Михайла...
Оказывается, иногда от смерти человека ничего и не отделает?
Ложка, миска — и яд...
И ты, как Михайла, валишься под стол, выблевывая кишки. И лекари качают над тобой головами, произнося глубокомысленное: 'На все воля Божия'.
Божия?!
Нет, того подонка, который решил подсунуть ему, Фёдору, яд!
Мужчину аж затрясло от негодования. Его бы воля...
Всех бы под кнут! И джерманцев, всей улицей, и... и всех, на кого они покажут! Всех перепороть, добиться правды, казнить всех виновных, чтобы больше никто!
Чтобы никогда!!!
Руди только головой покачал. И сделал единственное, что мог. Отвез Фёдора в единственное место, в котором тот чувствовал себя в полной и совершенной безопасности. В терем к царице Любаве.
Та ахнула, ужаснулась, захлопотала вокруг сына.
— Феденька! Мальчик мой!
И стал он тем же самым мальчиком Федей, который бежал к матери после нападения страшного зверя петуха, который плакал, жалуясь на разбитые коленки... будь ему хоть сорок лет, хоть восемьдесят. Для матери он всегда малышом и останется.
— Маменька...
И Любава так и захлопотала вокруг сына.
Лекаря позвала, напоила-успокоила, уложила... ладно уж!
Сонного зелья подсыпала. А сама отправилась разузнавать, что и как. К Борису, конечно, куда ж еще? Пропустили ее сразу. Не заставили ожидать.
— Государь!
— А, Любава Никодимовна? Проходи, коли пришла.
— Государь, я не просто так...
— Фёдор у тебя?
— У меня. Спит он сейчас, истревожился, бедный!
— Несчастный малыш, — произнесла царица Марина. Любава только зубами скрипнула. И не придерешься, ни к тону, ни к словам. Но почему ей чуется тщательно спрятанная издевка?
— Государь? — Любава подчеркнуто не обратила внимания на царицу Марину.
— Тут дело такое, Любава Никодимовна. Допросили всех по горячим следам, клянутся джерманцы, что ничего в еду не подкладывали. Да и царевича в первый раз увидели. И не думали, что зайдет он к ним. Допросили Истермана, со всем уважением. В кабак они пришли... не туда они сначала пойти хотели. Сам Фёдор решил заглянуть, посидеть там. Не могли на него джерманцы покушаться.
Дурой Любава не была. И понимала, что ежели так... схватить невиновного можно. А кто запретит убийце еще раз яда подсыпать?
— А кто тогда? Кто мог это злодейство совершить?
— Будем искать, Любава Никодимовна. А покамест охрану к Фёдору приставим. А то любит он везде гулять, и об опасности не думает.
Любава кивнула.
— Женить его надобно, государь. Чай, с хорошей-то женой гулять его и не потянет!
Тут даже Марина не нашлась, что возразить.
Борис кивнул.
— Смотри, Любава Никодимовна. Успенский пост прошел, осеннюю ярмарку отгуляли. Впереди Рождественский пост. Скоро уж начнется. *
*- Успенский пост — условно 2 недели в августе, рождественский с конца ноября и до Рождества Христова. Даты варьируются, так что называю примерно. Прим. авт.
— Вот на Святки можно и смотрины назначить. Пока оповестим всех, пока пригласим боярышень, пока съедутся они в Ладогу... как раз и ко времени будет.
Любава кивнула.
С нужным ей человеком она собиралась переговорить раньше. Или Платошу попросить, он справится. На то и Раевский.
— Поговорю я с Фёдором.
— А там и посмотрим. Татей мы искать будем, а Фёдор пусть к свадьбе готовится.
Любава кивнула.
Не было бы счастья, да несчастье помогло, не иначе. И Маринка, чертовка такая, не против. Сидит, молчит, только глазищами своими черными так и стрижет по сторонам.
Гадина!
Точно, гадина!
Нельзя такой красивой быть. Тем паче, быть красивее Любавы.
