Но шрамы остановились, образовав неровную сетку. Словно расползшиеся корни, они застыли на Источнике и успокоились. Наконец-то удалось вздохнуть с облегчением и продолжить усвоение новой силы.
Источник теперь не просто обрёл форму, как это случилось при переходе на стадию Отрока, но окрасился в цвета. Среди прочих духовных потоков больше всех вокруг меня собрались красные и прозрачно-белесые. Нутром я понял, что это стихии огня и ветра. Источник тоже начал окрашиваться, приобретая алые оттенки пламени, перемежающиеся с ветром, одновременно несущим это пламя, контролирующим и усиливающим.
Но вдруг в Источник ворвались серебряные мерцающие духовные потоки. Они разрядом ударили по своим собратьям-стихиям и принялись яростно отвоёвывать место. Завязалась борьба. Серебро теснило другие стихии, и я понял, что это были молнии.
Они так яростно желали первыми войти в мой Источник, что едва не сбросили огонь и ветер. Едва не возглавили мою духовную силу, сбросив меня с пьедестала!
Но нет. Первым в своём собственном Источнике буду я!
Усилием воли я заставил все стихии успокоиться и соединиться, образовав неравный баланс между собой. Молния всё же возглавила позиции, заняв половину Источника, но лишь среди остальных стихий. Она полностью подчинялась мне. А огонь и ветер делили вторую половину, сумев подружиться друг с другом.
И наконец-то формирование было завершено.
Я открыл глаза и тяжело, глубоко вздохнул.
Из окна бил свет, заставляя щуриться. Всё тело покрывал пот, будто меня только что отпустила лихорадка. Сила сменилась слабостью, дикой жаждой и грызущим брюхо голодом.
— Ох, ты ж… — прохрипел я.
В горле пересохло. Даже язык двигался тяжело. Я взглянул на пустые склянки из-под отваров и удивился, куда пропала вся заключённая в них сила.
Конечности затекли, онемели. Сколько времени я провёл в таком положении?
С трудом повернув голову, посмотрел на Алексея. Он всё ещё продолжал прорываться через границу, но уже выглядел, как обтянутый кожей скелет. Казалось, стихия огня высушила его своим жаром.
Посмотрел на кисти рук и понял, что наверняка выгляжу так же.
Тут сквозь звон в ушах донеслось странное гортанное бормотание. Точнее, напев. Это был Батур.
Кхазарин использовал не наши практики, а свои методы. Но, судя по всему, они приносили пользу, потому что даже со стороны я чувствовал, как вокруг него кружатся духовные потоки ветра.
Батур напевал что-то неразборчивое слабым тихим голосом, отдающим хрипотой. Если он всё это время не утихал, представляю, каково ему будет очнуться. Надо бы поставить кувшин с водой неподалёку.
Или целую бочку.
Хотя не уверен, что он не в сознании. Глаза Батура были открыты и периодически моргали. А ещё он шевелился. Тоже вяло и слабо, но в такт напевам.
Наверное, кхазарские практики включали в себя взывание к духам предков. Если это поможет, я не против.
Мне с трудом удалось встать. Ноги и руки будто закололи тысячи тысяч мелких иголок, пришлось переждать это, чтобы не нашуметь, рухнув мордой в пол. А затем я вышел в коридор.
Тут же направился в трапезную, кинулся к трактирщику, расталкивая по пути всех остальных, и потребовал воды хриплым натужным басом.
Те, кто сначала хотел мне что-то предъявить, с пониманием и даже сочувствием отказались от своих планов.
Кувшин воды либо оказался дырявым, либо всё содержимое впиталось в язык, не попав в горло. Поэтому хлопнул опустевшей тарой по столешнице и схватил вторую. Трактирщик — молодец. Быстро понял, что она понадобится и не стал дожидаться заказа.
Утолив жажду, я с диким от голода взглядом потребовал еды.
А потом набивал живот всем, чем только можно. Холодным, горячим, свежим и вчерашним, острым и пресным. Вкуса я почти не чувствовал и проглатывал всё сразу, не распробовав.
— Лют! — раздался удивлённый голос.
— Злата… — протянул я устало.
Живот вспух, а умятые блюда давили на горло. Хотели, наверное, выбраться обратно, но я не позволил. Пусть усваиваются и придают сил.
Злата присела за стол, на скамейку с другой стороны. Выглядела она немного запыхавшейся, но довольной.
Трактирщик почему-то тут же оказался рядом, сгрёб пустую грязную посуду и поставил аккуратную тарелку с жареными куропатками в каком-то соусе. Вежливо поклонился, улыбнулся — не мне, а Злате, — и поинтересовался, какого вина желает столь прекрасное создание.
Я бы удивился, но сил на это не было. Всё уходило на переваривание.
— На вас вкус, господин Ятбах, — прощебетала Злата в ответ. — Я вам полностью доверяю.
Трактирщик аж зарумянился и, довольный, почти вприпрыжку отправился в погреб. За вином, надо полагать. Напоследок он почему-то бросил в меня недобрый взгляд.
— Сколько времени прошло? — с подозрением спросил я.
Только сейчас заметил, что Злата выглядела немного иначе. Волосы стали длиннее, одежда поменялась на куда более подходящую, а посетители вокруг поглядывали на неё то ли с обожанием, то ли с уважением.
— Две недели, — заявила девушка, с наслаждением разжёвывая куропатку.
— Мы же за неделю только заплатили…
— Да, но я продлила. Решила, что не стоит вас беспокоить по пустякам.
— Спасибо…
