На языке понятий – никак, но вот на примере… Вертер – герой «Страданий юного Вертера» Гете, который «при каждом удобном случае льет слезы, отдается возне с малышами, продолжает любить Шарлотту» (подругу почтенного Альберта) – «заливаясь потоками слез, они вместе читают Оссиана» (язвит над ним автор «Лолиты»), – так вот, этот герой и этот роман был любимым героем и любимым чтением Наполеона Бонапарта. – С этой книгой он не расставался в походах. Когда Наполеон почти завоевал Германию – он мечтал встретиться с Гете – встретился и был явно разочарован прагматическим, сдержанным и несколько чопорным немцем (вдобавок еще политиком – хотя и захудалого герцогства) – совсем не похожим на Вертера.
Эта адская смесь: Вертер и – Бонапарт – верно, и есть романтизм!
Весь июнь он истово трудился над пьесой – первыми сценами, и мог считать, что довольно преуспел в ней. Не то что в романе, который снова не двигался.
Лето выдалось жаркое и началось прямо с середины – не беря себе обычной для севера, даже северо-запада, паузы – для раскачки
Что нового было в июне – это то, что с Прасковьей Александровной они почти совсем перестали видеться. То есть наедине. – И безо всякой причины. (Хоть так-то продолжались его поездки в Тригорское.) Просто… приехал Вульф (летние вакации – интересно, там в Дерпте, он вообще занимается чем-нибудь?) и часто гулял допоздна с неизменной трубкой в зубах; и с приходом тепла – девчонки тоже стали чаще задерживаться в парке и кто-то мог, застрявши нечаянно – спуститься с холма в неурочный час и набрести на баньку на склоне – их хижину, их тайник, их спасенье.
С голодухи он дважды переспал с дворовыми девушками. – Алены средь них не было, да и так вышло, что она почти не попадалась ему на глаза. Арина или староста услали ее куда-то ненадолго. Да и потом… – какие-то слухи были, что-то связывало в мыслях Алену с отцом, – а для Александра это было нечто трудно преодолимое. Странно! Он мог почти не уважать Сергея Львовича как человека – и, чуть не свято – чтил как отца. Мы не раз говорили уже – он был так устроен: дом, семья, род… из рода в род… какое-то острое племенное чувство всегда было определяющим. «Тот, кто получает наследство – берет на себя долги по наследству!» – высоколобая английская мудрость… Ну а эти девки, которых пред тем тщательно отмывала Арина… были связаны (и наверняка) разве только с братцем Львом. А им двоим было не привыкать ходить на один урыльник. Он давно не спал с деревенскими – избаловался на юге. Потом мадам де-Варанс… Девки трудились прилежно, хоть блуд их был детский лепет. Пахли простым мылом и летними неперегоревшими травами. Ляжки – свежий творог и вовсе бестрепетные. Щеки рдели от усердия, или от загара, или от стеснения и любопытства, а руки уж точно – от работы. И были утомительно шершавы. – Он немного опасался их прикосновений… Как-то он, из благодарности, поцеловал руку. Девка глянула испуганно – чуть не вырвала ее, – а после долго глядела на нее, словно в недоумении – будто хотела задержать на ней поцелуй своего барина. Он улыбнулся грустно: никакой Арине было не отмыть красноты этих рук… Он не сетовал. (Он улыбался, вспоминая рассказы Дельвига о переме нах в Петербурге, в доме Софьи Остафьевны. Кстати, и впрямь – хороший сюжет!
Здесь все было его, здесь он был свой. Сподручней, вольней. То была его пасека, его соты. Куда привычные ему пчелы приносили свой дикий мед. Чуть горчило во рту, и жесткие крошки застревали в зубах? Так что ж!..
Вдруг сорвалась и приехала днем – Прасковья Александровна: не выдержала. (Может, какие-то толки дошли до нее – все ведь долетает в деревне: по ветру – вместе с бабочками.) – Примчалась на одноколке – поводья кому-то в руки – и в дом, в дом. Он писал в кабинете и сидел почти голый. Она обняла его без стеснения, – голого. Он сжал ее руки своими и стал целовать всю ее – куда придется… Потом спохватился, стал срочно отсылать куда-то дворовых, даже Арину. Та нахмурилась недовольной улыбкой – понимания и неодобрения одновременно. От кого было ничего не скроешь – так это от нее.
