Возвращение в Михайловское полностью

Была такая странность (повторим). Он мог написать насмешливые стишата на смерть тетушки Анны Львовны – но… «Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории. (Заметьте – «поминутно»! Этим он гордился.) От Радши произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Шерефединовы и Поварковы… Григорий Гаврилович Пушкин принадлежит к числу самых замечательных лиц в эпоху самозванцев». Он не всегда принимал наследство – но готов был неизменно платить по нему долги. Он никогда не забывал, что «четверо Пушкиных подписались под грамотой о избрании на царство Романовых» – и хотел (наивно), чтоб и они об этом не забывали. «Мой предок Рача мышцей бранной – Святому Невскому служил»…[33] Его волновал предок, повешенный Петром за участие (может, мнимое) в заговоре Соковнина и Цыклера. И прадед, который зарезал жену в припадке сумасшествия (кажется, она была на сносях). И дед, который сгноил жену в чулане на соломе – за измену (тоже, может быть, мнимую) с французом-учителем. (Учителя, сказывают, он вполне феодально повесил на воротах усадьбы.) И другой дед, Ганнибал, который изгнал жену с маленькой дочкой (Надеждой Осиповной) и женился тайно на другой, а после умер в одиночестве в Михайловском. (А бабушку – любимую Александра, Марию Алексеевну – в свой час схоронили в Святых горах, под церковью – рядом с беглым мужем. Это тоже – история!)

Эти предки все навязывали ему – свое неистовство и свои жизни. И хуже того – время, в которое они жили. В них было что-то окаянное. (Он начинал бояться себя.) Он чувствовал смутно, как они мутили его собственную биографию – и порождали смуту в его судьбе.

Отец и дядя в гвардии. Бабушка и мать – их бедность. Свадьба отца. Отец выходит в отставку… Рядом со сценами из трагедии шли планы Записок.

…Ни дядя, ни отец не преуспели в гвардии. Они были щеголи и пустозвоны. (Так думал Александр.) Армия таких выталкивает. Он был не совсем прав. Он судил их по мерке офицеров двенадцатого года, но то было другое время и другая армия! Во времена Екатерины – все были такие или, во всяком случае, – такие были в моде. Главное – мундир и две пукли за ухом. Таковы были и очень дельные офицеры. Император Павел не зря бросился наводить порядок в войсках после смерти матери. Только глупо наводил, формально – вот беда! – и донаводился! Армия создается для войны, а в мирное время мелеет, как река в засуху. И при Павле, в Егерском полку, где служил отец, все равно мелела – при всех строгостях. Отец вышел в отставку по совсем смешной причине. Тогда по форме офицеру полагалось носить трость. Отец часто использовал ее дома, чтоб разгребать угли в камине. Однажды на смотру генерал сказал ему: – Вы лучше уж принесли б с собой кочергу! – Трость была совсем обгорелая. После этого отец заявил матери, что в армии служить стало решительно невозможно. На том все и кончилось.

Сцена с Черным монахом – или Злым чернецом, который толкает Отрепьева на самозванство, напротив, далась легко – но не удалась ему. Он это чувствовал. Правда, он не решил еще – будет ли писать трагедию одним лишь пятистопником. Покуда сцена существовала, словно лишь ради присказки: «Вы разгульные, лихие, молодые чернецы» – которая ужас как нравилась ему. В ней был кураж. Всплеск младости. И-эх! И вприсядку, и знай наших! От присказки он не хотел отказываться. В ней было окаянство. А что такое все Смутное время – как не окаянство? Не разгул смутного духа? Впрочем, чернеца тоже хотелось продлить в пьесе…

Что его удивляло в самом себе – а не только в трагедии о царе Борисе – это пристрастие к массовым сценам, вдруг возникшее в нем, какой-то вкус к ним. (Они начинали играть особую роль – так не было в замысле – и словно вырастали на глазах в своем значении.) «Народ завыл… все падают. Как волны…» Этот странный народ – ни к кому не причастный, понукаемый всеми, но никому на самом деле не подвластный. – Даже в самые мрачные времена! В котором всегда текла какая-то своя жизнь. Недоступная тем, кто им правил. И уж точно вовсе отдельная от них…