[5] Лиззи Вертхейм была агентессой Шрагмюллер, сообщила ей данные о технической характеристике английских танков. Элисбет отправила три рапорта на имя начальника генерального штаба, но его технические советники решили, что такое оружие невозможно применить. В битве при Камбре в августе 1917 года англичане доказали обратное. Утверждают, что Шрагмюллер прислала этому «умному» эксперту револьвер с одним патроном, который тот использовал по назначению.
Глава тридцать вторая
В которой Петра преследуют семейные неурядицы
Петроград. Зимний дворец. Покои регента Михаила Александровича
11 марта 1917 года
— Михаил! Я настаиваю! Я хочу услышать твой ответ! Кто тебя надоумил судить наших родственников судом военного трибунала? — Тонкий, чуть визгливый голосок вдовствующей императрицы, матери тела регента Российской империи, казалось, заполнял собой все царственные покои и лишал Петра покоя и сна. Матушка заявилась под вечер, который молодой регент намеревался провести со своей новой пассией, по совместительству, собственной женой. И, поскольку Пётр еще и страдал от недотраха, ему эти головомойки от маман были к дьяволу лысому как не нужны! Да, он хотел женщину, но не эту вредную старуху, невесть что о себе возомнившую. Мария Фёдоровна всё ещё считала, что имеет право влиять на политику империи! Надо сказать, что в том, что Россия ввязалась в эту войну на стороне Антанты была и доля вины вдовствующей императрицы. Она ненавидела германцев и помнила свой страх от вторжения их войск в родную Данию. Времена, когда Европа содрогалась от поступи полков родственников принца Амлета давно канули в Лету. Да и был этот период крайне малым. Далее датчан били все, кому только было не лень, а англичане еще и придумали «копенгагирование» — массовый артиллерийский и ракетный обстрел датской столицы своими кораблями. Увы, бедные датчане не могли защитить себя ни на море, ни на суше. И вот на голову бедного Николая капали две кукушки: одна ночная — Александра Фёдоровна, вторая дневная — Мария Фёдоровна, по совместительству еще и его матушка, к тому же датская принцесса.
— С чего бы это, матушка тебя так обеспокоила судьба Ник Ника Младшего? — скрывая раздражение безо всяких эмоций спросил Пётр. Надо сказать, что его собственная натура постепенно брала верх в странном симбиозе с носителем — остатками сознания Михаила Александровича. И в нём всё чаще прорывался наружу неистовый император Пётр. Вот только многие могли бы посчитать этот преднамеренной грубостью, например, он всё чаще стал обращаться к подчиненным на «ты», отложив в сторону интеллигентное «выканье» Михаила. Но это не было грубостью или проявлением невежества. В ЕГО время обращение на «ты» было нормой. На «вы» обращались только к царю, то есть нему самому. Вот и сейчас эта нейтральным тоном произнесенная фраза резанула Марию Фёдоровну прям по душе!
— Мишкин, ты стал грубым неотесанным мужланом! Куда делось твое воспитание? Ты же — лицо Российской империи! Ты лицо Романовых! — возмутилась вдовствующая императрица.
— А чем стал плох, матушка? — пока что без раздражения спросил Пётр, понимая, что даже его безразличный и спокойный тон сейчас эту сухонькую и страшноватую на внешний вид женщину выводит из себя. Увы, время достаточно жестоко обошлось с ней, куда-то делась милая нежная датская принцесса, которая держала в своих руках сердце большого и доброго императора Александра, прозванного в народе Миротворцем. Вместо нее появилась старая карга, которая страдала от недостатка власти больше, чем от сердечных болезней, приличествующих ее возрасту.
— Романовых не имеют право судить их подданные! Только ты лично или семья! А ты отдаешь родного дядю на суд своих генералов! Это нонсенс![1]
— Ник Ник совершил военные преступления! Он лишил Россию победы в этой войне. Он предал империю и ее интересы. Ради чего? Ради личной корысти! Он что, мало воровал? На паперти стоял? На хлеб ему не хватало? Что для него эти несколько десятков тысяч золотых соверенов? Правда, накажут его мягко, весьма мягко. Я позаботился об этом.
— Мишкин, ты не понимаешь! Это разрушает неприкосновенность СЕМЬИ! Так нельзя!
— Это ты не понимаешь, женщина! — Вот тут Пётр уже еле сдерживался, чтобы не наорать на тупую курицу. — Царь Пётр родного сына не пожалел, судили и казнили оного за меньшее![2] Так чтобы я какого-то дядю поставил выше Закона?
— Но это вызовет недовольство в армии, Мишкин, так нельзя!
— Арест и отстранение дяди от командования никакого недовольства не вызвало. С чего это должно осуждение его военным трибуналом вызвать недовольство? Пока что возмущение если и будет, то только со стороны СЕМЬИ. Переживу! Сейчас не время быть добреньким!
Получив такой неожиданный отпор, Мария Фёдоровна решила изменить тактику своего поведения, превратится в этакую добрую советчицу.
— И какую судьбу ты определил Владимировичам? Надеюсь, их генералы судить не будут, это дело чисто семейное. — елейным тоном произнесла датчанка.